Таш Эниклис – Повитухин Лог (страница 1)

Таш Эниклис

Повитухин Лог

— Откуда, бабка, в Замшелом беда взялась?

— Беда не взялася, яе здеся завсегда полным-полно.

— А что ж раньше не голосили, не крестились?

— Раньше-то повитухи други были. Те, кто тепло в себе держать умели. А как ушли они — так и стужа по избам поползла. Сперва по углам, дале под лавки, а опосля — прямо в сердце. И кто ныне в Замшелом рожат — та не кричит, а слушат. Потому как в родах-то ноне не мука, а зов. Тонкий, жалостливый, аки у дитяти, что заблудилося в лесу и не знат, в каку сторону дом. Имя тому дитяти — тоска. А матери яво — земля. И нету у ее рук, чтоб объять.

Дисклеймер

Предупреждение для читателя. Данное художественное произведение содержит сцены и темы, которые могут быть тяжелы для восприятия некоторой аудиторией, включая: — Явные описания употребления алкоголя и табакокурения. — Сцены насилия, жестокости и убийств. — Обсуждение и описание самоубийства. — Тему детоубийств.

Книга предназначена для зрелой аудитории. Если перечисленные темы могут нанести вам психологическую травму, рекомендую воздержаться от чтения.

Автор порицает все перечисленные упоминания и рекомендует придерживаться здорового образа жизни.

От автора

Читатель!

Забудь свое имя у порога. Здесь зовут по-другому.

Не ищи привычный сюжет. Не жди, что героиня будет храброй, а любовь — спасительной. Не ищи погонь и перестрелок.

Эта книга — про иное.

Она — про руки, которые приняли тысячи чужих детей, но так и не обняли своего. Про пустоту, которая живет под сердцем дольше, чем любая жизнь. Про холод, который не согреет ни одна печь, потому что он — внутри тебя.

Это не детектив. Убийцу здесь не найдут, а если и найдут — не обрадуются.

Это не хоррор в привычном смысле. Здесь не кричат, а молчат десятилетиями. Слушают, как дышит Повитухин Лог. Как скребется кто-то под половицей. Как плачет тот, кого забыли согреть.

Это — тихое падение в трясину памяти.

Это — попытка распутать узел, который завязала сама жизнь.

Это — материнство, которое не случилось, но уже не отпустит никогда.

Входи смело, если не боишься холода.

Или уж оставайся на пороге. Там теплее...

Пролог

Лампа коптила. Фитиль был подрезан криво, и огонь метался, дергался, бросал на стены тени, которые шевелились и жили своей жизнью. Женщина давно перестала их замечать. Она смотрела в стол. В щербатую тарелку. В корку хлеба, которую Михаил отломил и бросил не доев. Он раскидал по столу крошки, будто курам насыпал.

За окном умирал вечер. Лето, духота, комары за сеткой бились, и где-то далеко, за огородами, дышало болото. Она слышала его всегда. Даже здесь, за столом, напротив мужа, который сидел, навалившись грудью на столешницу, и тяжело сопел перегаром, как загнанный бык.

– Чаво уставилась? – не поднимая головы, спросил он глухим, пропитанным самогоном голосом, в котором всегда, даже в вопросе, уже крылся ответ. Крик. Или хуже.

– Ничего, Миша, – тихо ответила Зоя. – Я не уставилась. Просто…

– Не Миша, а Михал Петрович, – он все-таки поднял голову и посмотрел сквозь нее покрасневшими, мутными глазами, как на пустое место. – Али запамятовала, как мужа величать? Я тобе кто? Хозяин али так… тьфу?

– Хозяин, – покорно произнесла она.

Михаил удовлетворенно хмыкнул и снова уткнулся в тарелку. Щи он уже выхлебал и теперь ложкой скреб по дну, выуживая разварившуюся картофелину. Пальцы его были грязные, с черной каймой под ногтями, и Зоя вдруг подумала: а ведь она целовала их когда-то. Давно, в другой жизни, когда он сватался. Пришел с подарками, а мать шептала: «Хорош жених, работяши, не чета нашим парням». Мать не знала, что работящий – это когда трезвый. А пьяный – это зверь. Но кто же спрашивал девку?

– Хлеб черствы, – бросил муж, отодвигая краюху. – Пекла бы чаще. Али лень?

– Я пекла, Миша… Михал Петрович. Вчерась токмо. В печи, видать, пересох.

– Пересох, – передразнил он. – У тобя все пересохнет. И руки, и бабье хозяйство. Гляди, Зойка, я долго-то терпеть не буду. Ежели баба мужа не ублажат, какой с ее прок?

Она опустила голову ниже. Внутри под сердцем толкнулся ребенок. Сильно, словно тоже слышал, точно заступался. Зоя незаметно положила руку на живот под столом и погладила круглый бок через голубое ситцевое платье.

«Тихо, маленький, тихо… все хорошо».

– Сядь прямо, – вдруг рявкнул Михаил. – Чаво скрючилася? Али я тобя сожру?

Она выпрямилась и убрала руку на колени. Сидела, как на уроке в церковно-приходской школе, где учительница заставляла спину держать. Только там было страшно, а здесь… здесь хуже. Потому что там можно уйти домой. А здесь дом и был этим страхом.

Муж доел и тяжело поднялся, опираясь на стол. Тот жалобно скрипнул. Шатаясь, он побрел в горницу, по пути задев плечом косяк, выматерился сквозь зубы и скрылся за дверью.

Зоя слышала, как он грузно упал на кровать всем телом. Как заскрипели доски. Как через пару минут раздался булькающий, с присвистом храп.

Она не шевелилась. Сидела и смотрела на стол. На крошки, на жирные разводы от щей, на опрокинутую солонку, из которой просыпалась соль. Плохая примета, мать всегда говорила, соль рассыпать к ссоре. Но какая уж тут размолвка, когда он и человеком-то ее не считает? Она для него просто тряпка, о которую ноги вытирают.

Зоя медленно встала, стараясь не шуметь, хотя храп гремел на всю избу. И начала убирать со стола. Собрала крошки в горсть и ссыпала в пустую миску. Грязные ложки отнесла в лохань с водой. Протерла столешницу тряпкой – водила кругами туда-сюда, и вдруг поняла, что по лицу бегут слезы.

Они просто текли сами – горячие и соленые, капали на грудь, на живот, на руки, которыми Зоя продолжала тереть уже чистое место. Но остановиться не могла. Как будто внутри прорвало плотину, которую она держала годами, зубами, молитвами… этим ребенком под сердцем.

– Господи, – взмолилась она одними губами. – Господи, да за что ж?

Но Господь не отвечал. Он всегда молчал. Может, его и не существовало вовсе, а были только бабкины сказки да иконы в красном углу.

Зоя домыла посуду, вытерла руки о подол и села на лавку. В избе стало совсем темно – лампу она погасила, керосин экономить надо. Только из окна, с болота, сочился бледный, зеленый свет. Огоньки плясали там, за стеклом, манили, дразнили, обещали что-то, чего у нее никогда не было и не будет.

Она положила руки на живот. Малыш толкнулся сразу – сильно, требовательно, словно спрашивал: «Мама, ты где? Ты чего молчишь?»

Зоя улыбнулась. Сквозь слезы, сквозь усталость, сквозь этот проклятый вечер. И погладила круглый, тугой бок.

– Ничего, маленьки, – прошептала она тихо. – Ничего, родной. Потерпи уж. Вот народишься, вырастешь – и уйдем мы отсюдова. Далеко уйдем, за болото, за лес, в город, где огни горят желты, теплы.

Она посмотрела в окно.

– Не то что энти… мертвы. Я тобя никому не дам в обидушку. Слышь-ко?

Ребенок толкнулся снова – будто ответил.

– Ты у меня бушь самый видный. Самый разумный. Я тобя выучу всему, что сама ведаю. И буквицам, и молитвам, и как звезды на небе счислять. Ты у меня бушь счастливый. Неотменно бушь.

Она все говорила и говорила, шептала в темноту. Слова эти были как заговор, как оберег, как единственное, что у нее оставалось. Муж отнял все: молодость, радость, веру. Но это… это было только ее. Этот ребенок, комочек жизни под сердцем, который толкался и напоминал: ты есть. Ты живая. Ты кому-то нужна.

– Я тобя люблю, – сказала она напоследок. И сама удивилась этим словам. Потому что ее саму никто никогда не любил. Мать… ее саму-то не лелеяли. Отец тоже всегда пил и забывал о жене и детях. Муж… какой там муж. А она… оказывается, умела. Легко и крепко.

Зоя долго сидела так, в темноте, гладила живот и слушала, как внутри нее бьется маленькое сердечко. Потом усталость взяла свое. Она поднялась, прошла в маленькую каморку, где стояла узкая кровать и пахло сушеной мятой да старостью. Здесь она всегда спала, когда Михаил был зол. Почти все время.

Она осторожно присела на кровать, снова положила руки на живот, закрыла глаза и слушала, как внутри нее бьется сердце.

Ночь никак не приносила желанной прохлады. Зоя лежала на спине, глядя в потолок, где тени от болотных огоньков плясали медленный, слегка подрагивающий танец. Комары вились над ухом тонким, нудным звоном, и отмахиваться уже не было сил. Она чувствовала давящую тяжесть в животе, в воздухе, во всем мире, который замер в ожидании.

Ребенок снова толкался. Сильно, настойчиво, будто хотел выбраться наружу прямо сейчас, сквозь жар и духоту этой проклятой ночи. Она положила ладонь на живот и почувствовала, как под кожей бьется маленькая жизнь. На мгновение ей стало легче.

Сейчас был он. И она. Они вдвоем в этой избе, где муж за стеной дышал пьяным храпом.

Тишину нарушали шорохи за окном. Болото дышало. Оно никогда не молчало. Оно чвакало, вздыхало, пускало пузыри, и в этих звуках было что-то древнее, голодное и… ждущее.

Но Зоя привыкла к этому за много лет, что жила в деревне мужа. Перестала съеживаться от странных ощущений, когда за окном ухала выпь, или в камышах кто-то плескался, а бледные, зеленые, мертвящие огоньки выползали из трясины и плясали до рассвета.

Однако сегодня она все же вздрогнула. Потому что огни вдруг замерли. Все до одного – ровным строем, как свечи в церкви, только болотные, гнилые, светящие не к добру.