Таш Эниклис – Наследники. Лихо (страница 5)

А Инна Владимировна, не зная почему, вдруг перестала плакать. Она легла на спину и уставилась в потолок. В глазах, еще влажных, появилось смирение и готовность. Она уже приняла неизбежность, не осознавая, что в этот момент наступало начало ее конца.

Следователь СУ, лейтенант Добрыня Никитич Горский, выглядел... безупречно, как всегда. Это бесило больше всего. Идеальный вид в своей разрушительной для Батькова эстетике. Слегка помятый, как будто только что встал с чьей-то бархатной перины. Белокурые волосы, чуть влажные от душа, небрежно отброшены назад так, что, казалось, вот-вот он попадет на обложку журнала. На нем идеально сидела ветровка цвета старого виски. Тонкая, но явно дорогая, на молнии, расстегнутой ровно настолько, чтобы показать темную футболку из хорошего хлопка. Джинсы, сидящие как влитые. Белые кроссовки, точно только что из коробки, хотя на дворе была осенняя слякоть.

Стас стиснул зубы. Горский опять наплевал на устав, одевшись по гражданке. Он шел легко и пружинисто. Широкая, искренняя улыбка неизменно украшала смазливое лицо. Его фирменная, от которой весь без исключения женский пол поплыл, как только тот появился у них в отделе. Даже Волкова прощала ему регулярное похмелье и наплевательское отношение к ношению формы, хоть и ворчала, обещая «влепить строгача».

Добрыня махнул рукой, подскочил к машине и рывком открыл пассажирскую дверь. В салон, в святая святых Батькова, ворвался вихрь другого мира. Запах дорогого, древесно-цитрусового одеколона, который благородно оттенял легкий шлейф вчерашнего коньяка, ночи, потраченной на веселую жизнь вместо сна, и хаоса.

— Стас Михалыч! Привет. Спасибо, что выручил!

Майор лишь кивнул, глядя прямо перед собой на мокрый асфальт, в котором отражалось хмурое небо. Но ему чудилось изможденное лицо, прожженное дымом Салема, и прямая спина. Образ отца.

«Понял, батя. Все понял. Иду на войну».

— Стас Михалыч, слушай. Я тут все думаю, как «русалка» в промзоне оказалась-то? Помогли, походу... — голос Горского был бархатным, немного хрипловатым от недосыпа, но полным такой искренней радости, что Батьков почувствовал, как сжимаются челюсти от злости.

— Разберемся.

Следователь поудобнее втиснулся в кресло, дальше выставил ноги и сбросил капли с рукавов. Стас лишь раздраженно щелкнул языком.

— Ну и денек, а? Промозглый. Прям как в том анекдоте про...

Добрыня непринужденно болтал, не обращая внимания на недовольный вид майора.

— Башка трещит... А я же вчера всего пару рюмочек коньячку-то... А кофеек, случаем, не найдется? Без него я как вареник без сметаны. Пока в отдел попадем, башка лопнет.

Вот она, неосознанная провокация прикоснуться к ритуалу. Вторгнуться в священный порядок утра Батькова. Лейтенант точно знал, что у того всегда с собой есть кофе. Станислав медленно повернул голову. Серые глаза встретились с ясными, слегка влажными от утренней прохлады глазами Добрыни. Он не сказал ни слова, просто протянул руку к центральному тоннелю и взял свой термос, армейский, алюминиевый, с небольшими вмятинами в нескольких местах и отмытый до блеска. Он открутил крышку-стакан и налил. Пар поднялся густым столбиком, неся с собой аромат свежесваренного кофе. Его кофе, приготовленного по правилам.

Это был жест не доброты, а проверки себя. Он протянул Горскому стакан с мыслями: «Ты — хаос. Я — порядок. Смешай. Посмотрим, что получится».

Следователь взял кофе, даже не задумавшись о символике жеста. Пальцы непринужденно обхватили горячий металл.

— О, спасибо, родной!

Батьков замер, наблюдая. Горский облизнул губы и снова широко улыбнулся.

— Ого! Класс! Крепкий, настоящий! Вку-усный!

Эти слова сводили майора с ума и уничтожали всю глубину жеста, превращая в примитивно бытовую услугу. Для Горского не было «системы», «ритуала», «контроля». Просто «вкусно». Как все в его мире — обыденное и доступное.

«Как и она тогда. Просто «устала». Просто «не могу». Слова-пустышки, за которыми — предательство порядка. Слабость», — раздраженно хмыкнув, Станислав резко схватился за рычаг коробки передач.

Внутри вспыхнуло глубокое презрение. Отец бы вышвырнул этого франта из машины на первом же километре.

«Гниль, а не человек. Мягкотелое отродье. Многие из таких на войне через день пулю в лоб от тоски получают или спиваются», — эхом прозвучал в голове голос Михаила Николаевича.

— Пристегнись, — проворчал майор.

Добрыня послушно щелкнул ремнем, держа стакан в другой руке, и посмотрел в окно, напевая что-то под нос. Машина тронулась. Дворники синхронно двигались, но ритм уже был сбит. В салоне висел чужеродный запах. На сиденье рядом сидело олицетворение бардака, которое только что прикоснулось и употребило часть системы Батькова, даже не заметив этого. Бессмысленность, с которой нельзя воевать, можно только терпеть и использовать там, где этот хаос способен, по чудовищной случайности, разыграть полезное действие.

— Мы на Портовую сейчас? — спросил следователь, отрываясь от окна.

— Нижне-Портовая, четырнадцать. Двор. Уточнений нет.

— Вот я и говорю, старые доки, заброшка. Там сейчас только бомжи да крысы. Интересно...

Майор мельком взглянул на него. На лице Горского играла задумчивая ухмылка, но глаза на секунду стали чуть уже.

— Интересно, есть ли у тех крыс похмелье? Думаю, да. После такого-то житья...

Батьков свернул к Нижне-Портовой улице. Она казалась длинной, унылой полосой между кирпичными боками бывших складских корпусов, теперь стоявших с выбитыми окнами. Воздух здесь был тяжелее городского — пахло ржавым металлом, влажным деревом от разваливающихся поддонов и кислой землей. Дождь превратил дорогу в череду черных зеркал.

Двор, зажатый между двумя складами, пребывал в запустении. Место, куда время пришло и забыло зачем. На затоптанном клочке земли, где когда-то пыталась расти жалкая травка, а теперь лежала только глина и осколки кирпича, раскинулась небольшая лужа, метра полтора в диаметре. И глубиной, как позже замерят, в семь сантиметров. Вода в ней была мутно-молочной, с радужными разводами. В ней находился человек, который аккуратно лежал лицом вниз в месте, огороженном сигнальной лентой МВД от случайного попадания прохожих в опасную зону.

Вокруг суетились люди в полицейской форме и врачи скорой помощи, которые уже собирались уезжать. Горский разговаривал с участковым, стоящим у края ленты. В стороне эксперт-криминалист ждала разрешения следователя приступить к работе. Но все это было фоном. Батьков стоял в трех метрах от лужи, и его мозг уже вовсю работал, строя версии, отсекая невозможное и нанизывая факты на стержень логики.

«Лужа мелкая — самому утопиться нереально. Если только держали. Или без сознания был. Пьяный? Инсульт? Хм... возможно. Или принесли. Или... или держали голову, пока не захлебнулся. Но опасно. Вдруг кто? Бред какой-то...»

Добрыня приступил к осмотру и начал заполнять бланк.

— Ну что, майор, принимай эстафету, — подошел к нему молодой участковый и устало зевнул. — Лейтенанту уже рассказал. Все как есть. Нашли два часа назад. Санек-дворник. Говорит, сначала подумал — пьяный. Потом присмотрелся и... вот. Меня подняли сразу. Даже кофе не дали выпить.

Батьков пожал плечами и кивнул, не отрывая глаз от лужи. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Ботинки вязли в грязи. Он остановился у края воды, рассматривая спину мертвеца.

— Позу зафиксировал? «Смирно»?

— Зафиксировал, — нахмурился Горский, уже застегивая кожаную папку.

— А что ботинки идеально вычищены?

Следователь замер, а потом медленно открыл планшет снова и с раздражением буркнул:

— Ты специально молчал до конца?

— Ты же следователь. Должен был сам заметить.

Стас пожал плечами. Добрыня еще что-то проворчал себе под нос, широко зевнул, посмотрел на эксперта-криминалиста, приступившую к своей работе, и улыбнулся.

Наталья Альбертовна Морозова. Молодая, но весьма грамотная в своем деле. Она пришла в ЭКЦ восемь лет назад — сразу после университета МВД. Коллеги тогда посмеивались над смазливой курсанткой. Но смех прекратился после дела о серийном убийце: она нашла микроскопический след краски на подошве жертвы, который когда-то использовался только на одном заброшенном заводе в городе. А опытный наставник его пропустил. Убийцу поймали за неделю. Строгий нрав, дисциплинированность и беспристрастность в работе — в этом Наталья с Батьковым были похожи.

Белый защитный костюм Морозовой выделялся ярким пятном в грязной палитре двора. Капюшон скрывал иссиня-черные волосы, но не маскировал напряженную линию скул под прозрачным экраном респиратора.

Она подошла к краю ленты и остановилась рядом с Батьковым. Короткий взгляд черных глаз скользнул по его лицу и вернулся к луже.

— Станислав Михайлович, приветствую.

Он едва заметно кивнул, но Наталья уже смотрела на тело.

— Видим инсценировку. Мужчина, на вид сорок пять-пятьдесят лет. Костюм синтетический, низкого качества, но новый. Следов износа на локтях, коленях — нет. Куплен недавно. Возможно, прямо накануне.

Она сделала шаг к луже и присела на корточки. Рука в белой перчатке повисла над мутной водой, не касаясь поверхности.

— Поза выстроена. «Смирно» лицом вниз. Руки вдоль тела, ладони прижаты к бедрам, пальцы выпрямлены. Обратите внимание на кисти — никаких ссадин, на первый взгляд. Частиц кожи под ногтями тоже. Похоже, он не сопротивлялся. Или не мог.