Таш Эниклис – Наследники. Лихо (страница 4)

Перед глазами снова предстал тот вечер. Стасу было девять. Он получил четверку по математике, но не за ошибку в решении, а за грязь в тетради. Клякса. Отец увидел дневник, лежащий на столе. Молча положил газету «Правда», которую читал, поднялся и пошел в прихожую. Раздался щелчок, а у мальца похолодело внутри.

— Станислав! Сюда.

Маленький Стас стоял посреди зала, на паркете, который пах воском и строгостью. Отец вошел, держа портупею как инструмент благовидной неизбежности. На лице не было злобы.

— Показать тетрадь.

Тот дрожащими руками протянул требуемое. Отец развернул ее и нашел ту самую страницу. Клякса. Синяя, расплывшаяся, уродливая.

— Это что?

— Чернила... пролились. Ручка потекла.

— Не «пролились» и не «потекла». Это небрежность. Хаос. Мир полон этого дерьма, Станислав. Человек — единственное существо, которое может ему противостоять. Порядком. Чистотой. Четкостью. Ты впустил хаос в свою работу. Дал ему место. Это не ошибка. Это слабость. А у Батьковых — слабости места нет.

Михаил Николаевич говорил тогда с рекрутом, с будущим бойцом на невидимой войне, о которой знал только он.

— Руки. На стол.

Наказание за проявление слабости было неотъемлемой процедурой исправления системной ошибки. Стас, сердце которого отчаянно колотилось, положил ладони на прохладную столешницу. Он не плакал. Плач строго запрещен, как еще один признак безволия. Это было частью правил, которых он еще толком не знал, но уже чувствовал кожей.

Удар портупеи по пальцам. Короткий, сухой хлопок толстой кожи ремня по тыльной стороне детских ладоней. Боль была острой, жгучей, но не унизительной, а обучающей. Отец никогда не повышал голоса. Он объяснял. Каждый удар — постулат, аксиома необходимого порядка.

Хлопок, и мальчик, чуть съежившись, закусил губы, чтобы не расплакаться.

— Неразбериха в мыслях приводит к бардаку на бумаге.

Еще шлепок.

— Беспорядок на бумаге — это пренебрежение долгом.

И снова щелчок.

— Долг — это все, что отделяет нас от скота.

И последний, самый сильный удар.

— Боль — это напоминание. Это самый честный язык.

Стас смотрел на свои покрасневшие ладони, и сквозь туман боли и стыда ловил усталый взгляд. Михаил Николаевич смотрел очень внимательно, словно ждал чего-то важного. Не оправдания или раскаяния, чего-то другого. Словно наказывал не мальчика, а... себя.

Сейчас, повзрослев, Стас понимал, что тот ждал — узнает ли он за болью отцовскую заботу? Почему-то после наказаний отец всегда выглядел не победителем, а более поникшим, чем он сам. И мальчику становилось жалко не только себя.

Полковник медленно выдохнул и отвел глаза.

После, когда ладони горели как два раскаленных угля, Михаил Николаевич убрал портупею, аккуратно повесив на крючок. Несколько секунд простоял к ней спиной, опустив голову, не решаясь смотреть на сына, потом взял с кухни кусок льда из морозилки и завернул в чистую тряпицу.

— Держи.

Стас прижал лед к воспаленной коже. Облегчение было мгновенным и почти благодатным. Полковник сел напротив и достал зеленые Салем. Обычно он курил жадно, но всегда после наказаний долго вертел сигарету в пальцах, прежде чем поднести к губам. Ментоловый дым стелился между ними.

— Обидно?

Мальчик мотнул головой. Он не врал. Вместо обиды было странное, горькое понимание справедливости наказания.

— Нет.

Михаил Николаевич кивнул, но почему-то не выглядел довольным ответом. Наоборот, будто надеялся услышать что-то другое. Или хотел сказать что-то еще.

— Правильно, — наконец сказал он тихо. — Обида — для слабых. Для тех, кто ищет, на кого переложить вину за свою грязь, ошибки и неверные решения. А Батьковы никогда не отказываются от правосудия. Ты теперь знаешь цену кляксы. Цену хаоса. Запомни ее. В мире есть вещи пострашнее ремня, сынок. Гораздо страшнее. И когда они придут, ты должен быть готовым. Твердым, чистым, непреступным. Понял?

— Понял.

Михаил Николаевич тяжело вздохнул, потушил окурок и встал. Потом положил большую, тяжелую руку на голову сыну и держал чуть дольше обычного.

— Молодец. Иди делай уроки. Аккуратно. И всегда помни о порядке.

И отец ушел в свою комнату, пахнущую табаком, перегаром и... одиночеством.

Голос отца смешивался в памяти с другим. Женским, сдавленным от слез: «Стас, я не могу... Я устала стучать в эту дверь. Ты не дома, не со мной. Ты в своей казарме. А я... я не хочу быть твоим солдатом».

Это было через год после смерти Михаила Николаевича. Он тогда подумал, что она просто слабая. Не выдержала его испытания. Как и все. И теперь понимал: отец был прав. Язык боли — единственный, на котором он умел говорить. И майор отгонял подальше всех, кто пытался подойти близко. Неверие в брак и любовь было тактическим выводом, подтвержденным полевыми испытаниями: эмоциональная привязанность — это разведданные, которые рано или поздно лягут на стол врагу.

Резкий и нетерпеливый гудок его рабочей лады вырвал майора из прошлого. Он понял, что лег на руль, и взглянул на подъезд. Из него как раз вываливался Добрыня, улыбаясь своему отражению в луже. Батьков сжал и разжал ладони на руле. На тыльной стороне правой на миг вспыхнул отголосок призрачного, давно забытого жжения. Но он, уже давно повзрослевший, не чувствовал и толики обиды. Только благодарность. Отец, позже спившийся, сломленный предательством любимой женщины и умерший в психбольнице от вирусной пневмонии шестнадцать лет назад, дал ему главное: иммунитет к жалости к себе, к хаосу, к надежде на снисхождение. Он обучил его языку боли как родному.

И теперь, глядя на приближающегося лейтенанта — это воплощение легкости, небрежности, всего того, против чего всегда боролся полковник, — Батьков чувствовал не просто раздражение, а глубокое презрение. Отец готовил его к войне выживания. А этот, с его «состоянием», даже не знал, что война уже идет. И что на ней выживают только те, кто научился хлебать дерьмо, не морщась. И благодарить за науку.

В это время в Соццарено, в пятиэтажке, пахнущей котлетами, сыростью и тихим отчаянием, женщина по имени Инна Владимировна Лебедева, главный бухгалтер ООО «Вектор», уткнулась лицом в подушку.

Она не плакала. Рыдают, когда есть надежда, что кто-то услышит. Она лишь всхлипывала короткими, сухими спазмами, выжимавшими из легких последний воздух. Ее жизнь сейчас осыпалась мелкой пылью. Ошибка в отчете. Не ее, но списали, конечно, на нее.

Грозный голос начальника в трубке: «Инна Владимировна, это недопустимо. Нам придется подумать о вашем соответствии».

Алеша. Сын пятнадцати лет, бросивший ее и ушедший жить к отцу. Три дня молчания. В телефоне осталось последнее сообщение от него, когда Инна умоляла дать ей шанс. Что она будет меньше работать и раньше возвращаться домой. Что будет давать больше денег. Но он написал в ответ лишь: «Отстань. У тебя никогда на меня нет времени. И всегда не хватает денег! А у папы есть!» И тишина.

Она не заметила, как в углу комнаты, где стоял фикус, давно сбросивший листья без полива, воздух начал мутнеть и становиться вязким. Он струился от пола к потолку, закручивая в себя пылинки. В молочной глубине что-то шевельнулось. Тень. Она проступила сквозь ткань горя, пропитавшего комнату женщины.

Страшное существо было высоким, вытянутым. Конечности неестественно вывернуты и изгибались в местах, где это просто невозможно, под углами, рождающими в глазах рябь и легкую тошноту. Тень из... несчастья.

Где должно быть лицо, зияла пустота. Глубокая, крутящаяся воронка, уходящая в никуда, из глубины которой сочился слабый свет. Темно-зеленое сияние, которое поглощало в себя, выедало взгляд и затягивало внимание. Воздух в комнате наполнился запахом горькой полыни и тонкой, цепкой нотой разложения.

Существо не двигалось и одновременно колыхалось, как водоросль в стоячей воде. Потом одна из рук, длинная, со слишком костлявыми фалангами, медленно протянулась к комоду. К фотографии в пластиковой рамке. На ней был корпоратив. Инна в центре в красном платье. Она тогда смеялась, запрокинув голову. Счастливая.

Палец чудовища коснулся стекла с коротким чавканьем. В месте прикосновения фотография почернела и свернулась внутрь себя. Стекло рамки покрылось паутиной трещин, но не разбилось, а замерзло и побелело от инея.

Тень повернула голову к кровати. К Инне, которая, все еще всхлипывая, вдруг почувствовала такое уныние, осевшее ледяным грузом на груди, словно огромная, невидимая жаба. Существо втягивало в свою пустоту и пробовало на вкус страх женщины, ее безысходность, ее трагедию на работе. И находило их... достаточными, подходящими. Удобрением.

Ритуал не требовал слов. Ему нужно лишь внимание. И оно уже висело на Инне незримой нитью, протянутой от ее солнечного сплетения к глубине воронки. Первая петля будущего. Завтра приснится, что она падает со стула в своем кабинете. И проснется с вывихнутым запястьем. Послезавтра замок на двери заклинит, и она опоздает на важную встречу. И вот тогда она будет готова к главному. Слишком уж близко Инна подобралась, пытаясь разобраться в цифрах, к тому, что ей знать нельзя.

Существо, закончив, медленно растворилось. Но присутствие его осталось и ощущалось, как вмятины на подушке после тяжелой головы. В комнате все прямые линии — край ковра, косяк двери, плинтус — теперь казались немного кривыми.