Таш Эниклис – Наследники. Лихо (страница 3)

Он с сожалением взглянул на парадный китель, висящий в шкафу и меняющий его мир одним своим прикосновением. Плечи Стаса тотчас становились шире, грудь — плоскостью для знаков отличия и служения, а фурнитура — холодный, «золотистый» металл — щелкала с тихим, властным звуком.

Когда об облачался в служебную форму, в зеркале мгновенно исчезал обычный человек, растворяясь в строгом силуэте и символах системы. Оставался лишь взгляд — серый, пристальный, сканирующий самого себя на предмет соответствия уставу.

Батьков повернулся, оглядев комнату. Мельком взглянул на часы. На завтрак оставалось ровно шестьдесят минут. Все по его внутреннему распорядку.

Маленькая, но уютная кухня. На плите уже стояла кастрюлька с овсянкой, замоченной с вечера. Без соли и сахара. Он включил огонь, помешал, а потом переложил кашу в глубокую тарелку и добавил немного сливок. Сидел с прямой спиной. Ложка с овсянкой двигалась от тарелки ко рту не торопясь, не смакуя. Каждая порция тщательно пережевывалась до состояния безвкусной пасты. Пища не должна приносить удовольствие. Это лишь поставщик энергии.

Следующим было яблоко. По кухне летел хруст, когда он вгрызался в сочный фрукт и ощущал во рту кисло-сладкий сок. Стас ловил себя на том, что анализирует текстуру как вещдок. Кожица — целая. Мякоть — без потемнений. Признаков внешнего воздействия нет.

И, наконец, кофе. Он подошел к старой эмалированной турке. Молотые зерна, щепотка соли, вода. Медленный нагрев. Это был единственный момент, больше похожий на шаманский обряд, нежели на процедуру. Но и тут незыблемый закон: кофе только после еды. Нарушить последовательность — все равно что начать допрос с обвинения, не собрав улик. А это породит неразбериху и бардак. Но Батьков никогда больше не пустит их в свою жизнь.

Властный аромат крепкого кофе заполнил кухню. Он налил напиток в кружку. Первый глоток — обжигающий и горький. Он закрыл глаза, позволив вкусу стать единственным фактом мироздания. Пил небольшими глотками, отставляя мизинец, чтобы не забрызгать манжеты. В мысли снова прорвались обрывки ночного кошмара, но Батьков равнодушно уничтожал их.

«Сны — это мусор. Нейроны разряжаются случайными образами. Связь с ментоловым запахом — классическая условно-рефлекторная петля...»

Стас разносил в клочья, появляющиеся воспоминания, и внезапно понял.

«Ну, конечно! Сале-ем... — на губах проступила довольная гримаса. — Полковник Волкова. Работа. Стресс. Уставший мозг подкидывает бессмысленный хлам».

Он поставил пустую кружку в раковину к остальной посуде. Ополоснул турку и сварил еще кофе. Наполнил им термос и вернулся к раковине. Вымыл, вытер насухо и разложил посуду по своим местам. Кухня всегда была идеально чистой. Потом подошел к окну и отодвинул занавеску. На дворе серел унылый рассвет, застилаемый моросящим дождем. Мир за стеклом был хаотичен, грязен и непредсказуем. Но здесь неизменно царил порядок. Его порядок.

Вдруг взгляд зацепился за парочку, идущую под одним зонтом. Девушка смеялась, запрокинув голову, а парень пытался ее обнять. Станислав отвернулся. Все это глупость. Временное помутнение рассудка, за которым следует либо пресыщение, либо боль. Отец был прав: любые чувства — это сбой в системе. Он уже допустил это однажды. Идиот! Провел эксперимент, называется. Результат оказался отрицательным, зато гипотеза теперь доказана: доверие — это уязвимость. Любовь — стратегическая ошибка, открывающая фланг для удара.

Неожиданно тишину нарушил телефонный звонок. Резкий, дребезжащий, безжалостный звук старого дискового аппарата «Ростелеком» цвета слоновой кости. Телефон был его реликтом, привинченным к стене на том самом месте, где висел еще при Михаиле Николаевиче, его отце. Батьков не снял его, даже не отключил.

Стационарный телефон — это линия. Прямая, физическая, не зависящая от заряда батареи или капризов сети. Провод, уходящий в стену, был корнем, связывающим его крепость с нервной системой города. С системой.

Он дал прозвонить трижды, потому что знал, кто на том конце провода может быть. Только Воевода, полковник Волкова. Она всегда сначала набирала на стационарный и лишь потом на мобильный, если его не оказывалось дома.

Станислав сделал несколько мерных шагов, поднял тяжелую, потертую от времени трубку, и поднес к уху. Молчание на том конце было напряженным. Он слышал в нем далекий гул, возможно, вентиляции, и редкие, глубокие затяжки, а потом — голос, который не представился. В этом не было нужды.

— Батьков...

Варвара Николаевна Волкова сделала затяжку. Ее голос был хриплым, исцарапанным годами, дымом любимых ментоловых Салем, чифиром и приказами, отданными сквозь стиснутые зубы. И сразу без предисловий:

— Утопленник. Улица Нижне-Портовая, четырнадцать. Двор. Выезжай.

Он мысленно зафиксировал данные. Улица — промзона, старый порт, заброшенные склады. «Утопленник» — грязный, неприятный ярлык.

Голос Воеводы презрительно добавил:

— Добрыню подберешь у Крылатского. Он опять в своем паскудном состоянии.

Батьков сжал челюсти на миг дольше, чем нужно. Опять похмелье, взъерошенные волосы, дорогой парфюм, не перебивающий запах перегара, и поток ни к чему не обязывающего, легкомысленного трепа. Добрыня. Следователь Следственного Управления, прикомандированный к ним в отдел по расследованию особо важных преступлений. Не сотрудник, не мент, а стихийное бедствие в виде человека. Живое нарушение всех его внутренних уставов, порядка, контроля... системы.

Стас вздохнул, раздраженно закатил глаза и выдал ровно тот отклик, который требовался и был частью их общего, отточенного годами протокола.

— Есть.

Подтверждение получения приказа и готовности к его исполнению. Эхо ее собственного стального стиля. В трубке прозвучал еще один резкий, сухой звук — затяжка и щелчок языка.

— Жду, — бросила Волкова и оборвала звонок.

Он медленно вернул телефонную трубку на рычаг и повернулся, встав лицом к узкому зеркалу в прихожей. Если полковник отправляет Горского с ним, значит, руководить, по сути, придется ему.

Он потянулся за форменной курткой и аккуратно надел ее. Молния всегда была застегнута до самого верха, воротник поднят и выровнен по линии подбородка. Ни единой складки на рукавах. Даже в тепле ранней осени он не расстегнул молнию и на пару сантиметров — ее трогать нельзя: это нарушало целостность оболочки.

И вот теперь — главное. Погоны. Они лежали на комоде, два темно-синих прямоугольника с алой окантовкой и золотыми звездами посередине, по одной на каждом. Майор. Он взял их, ощутил в пальцах вес полномочий и пристегнул на плечи куртки. Поправил, чтобы нижний край точно совпадал со швом рукава. В отражении уже смотрел майор Батьков. Идеально отутюженный, безупречно подогнанный пустой сосуд для воли системы.

Но где-то глубоко за стеклом служебной непроницаемости, шевелилась тень раздражения. Не на Волкову. Она — закон, а он безмерно его уважал. На утопленника, который сейчас ворвется в его выстроенный день, как любой труп, коих у него множество, и к ним только что добавилось еще одно дело, требующее расследования. И на хаос по имени Добрыня, которого теперь придется встраивать в систему. А он терпеть не мог похмелье лейтенанта. Любое похмелье.

Станислав наклонился, взял со столика кожаный блокнот и серебряную ручку, проверил удостоверение во внутреннем кармане куртки, поправил правый погон, сунул под мышку термос с кофе и щелкнул выключателем. Свет погас, и прихожая погрузилась в полумрак, где только бледно светился циферблат часов. Открыл дверь и вышел. Ключ повернулся в замке дважды. Ритуал соблюден. Теперь — в бой.

Глава 2

Служебная гранта стояла у подъезда — серая, с треснувшим бампером и пылью на капоте. Но внутри Стас превратил ее в продолжение своего кабинета: салон вычищен до блеска, коврики идеально ровные, на торпедо — ни пылинки. Даже руль он вытирал перед каждым выездом. Машина была дрянью. Но его дрянью. И в этом вся разница.

Он завел ладу в мокрый двор дома на Крылатском, двадцать четыре, где жил Добрыня. Типичный городской двор-колодец: обшарпанный ампир, ржавые балконы, запах сырой штукатурки и кошачьей мочи.

Батьков заглушил двигатель. Стрелка тахометра упала. Он не выключил дворники, которые продолжали монотонно метаться по стеклу, стирая мир в мутное пятно и вновь проявляя его. Раз-два. Раз-два. Ритм. Контроль. Он смотрел на подъезд, отсчитывая время. Если следователь заставит ждать больше трех минут, это будет уже атакой на саму структуру утра майора.

Но не раздражение заставило его руки на миг сжаться на руле, а костяшки побелеть. Внезапно в памяти Стаса всплыла дверь. Резкий стук дворницкой метлы по железному порогу где-то в глубине двора отозвался в ушах металлическим, отрывистым щелчком... отстегиваемой портупеи.

Широкий, цвета запекшейся крови дубленый ремень с массивной бляхой. Отцовская портупея. Она всегда висела на вешалке рядом с фуражкой отца в прихожей их хрущевки, что располагалась на Фонтанке. И щелчок, когда тот снимал ее с крючка, был первым аккордом симфонии воспитания.

Отец. Михаил Николаевич Батьков. Высокий и мощный полковник МВД, чьи плечи, казалось, несли вес всех нераскрытых дел, всех предательств, всей грязи мира, которую он ежедневно счищал.