Таш Эниклис – Наследники. Лихо (страница 2)

Стас обомлел, но уже стоял на краю капища, в круге, вытоптанном в черноземе до состояния замерзшей грязи. В центре, на груде почерневших камней, горело странное пламя — синевато-белый комок дрожащего холода, от которого струился знакомый до тошноты булькающий скрежет. Он висел в воздухе, проникал в зубы, в череп и втискивался в уши влажной пробкой.

А вокруг пламени метались тени. Люди. Лица были стерты кошмаром, но он чувствовал их животный страх. Они кричали, но звук доносился рваными клочьями.

— Держи черту! Не дай им... Дух святой, сколько их!

— У-у, Злыдень! Чтоб тебя...

— Братцы! Свет гаснет! Святой свет...

— Матерь, помилуй...

А потом в сознании сквозь гул и вой прорезался женский голос. Он не знал этого гортанного языка, но улавливал интонации молитвы, выдыхаемой через стиснутые зубы, точно приказ, безжалостно отдаваемый себе самой. И вместе с голосом — запах. Едкий, пепельный и... ментоловый. Запах казенки, ночных бдений и несгибаемой, стальной воли. Запах, которого здесь, в этой дремучей древности, никак не могло быть.

Неожиданно одна из сущностей, что была в центре, шевельнулась и начала расползаться. Тень, пульсирующая, как черное сердце, оторвавшееся от тела, потекла по земле, но не к людям. Она жаждала света. Холодное пламя на камнях захрипело и сжалось, будто существо высасывало из него жизнь. Сквозь бульканье проступило жадное чмоканье.

Тело, в котором он был заточен, пришло в движение само и пошло вперед широкими, увертливыми шагами пахаря по вспаханной борозде. Он чувствовал, как холодная грязь забивалась в поры кожи босых ног, как каждый мускул отвечал на древнюю, вписанную в плоть команду.

Тень, почуяв приближение, выбросила отросток — пробоину в реальности, тянущуюся к нему. Холод, исходящий от нее, обжег так, что выбил дыхание из легких. Стас взревел от бездонного гнева. Топор взмыл в багровое небо и резко опустился с такой яростью, что на миг оглушило. Лезвие вошло в существо с глухим хрустом. Но тотчас дикая боль вспыхнула в плече от прикосновения древнего и разумного холода, который хлынул по древку, обжег ладони и впился в суставы, пытаясь добраться до того, кто прятался внутри этого воина.

Стас с силой вырвал топор из тени, отсекая кусок, упавший на землю и забившийся, как отрубленный хвост змеи, испуская тихий, тонкий визг. Сущность содрогнулась. Бульканье перешло в яростный, захлебывающийся вой. Она сжалась, приготовившись к новому броску. Но он, не давая ей опомниться, занес топор снова. В последнее мгновение, в синей дрожи отражения на поблескивающей стали лезвия, он увидел... свое лицо, только бородатое, как у витязя, и залитое боевой яростью. Бледное, как полотно, с каплями пота, стекающими по вискам. Мокрые темные волосы прилипли ко лбу. Серые, выцветшие глаза, в которых читался первобытный ужас.

И в это мгновение женский голос крикнул последнее слово, прозвучавшее на его языке, пробившись сквозь века и слои небытия, прямо в мозг: «Проснись!»

Станислав рванулся вверх, ударившись затылком о спинку кровати. Грудь ходила ходуном. Горло сжалось. Одеревеневшие ладони все еще чувствовали леденящий холод рукояти и упругое сопротивление той... твари.

Где-то на другом конце города, в комнате, где все время пахло лекарствами, мальчик застыл, сидя в постели. Он чувствовал во рту панический страх. Чужой.

Он только что видел, как мужчина в скрипящем новом костюме стоял на коленях в огромной старой ванне в глубокой луже холодной мутной воды, которая пахла какой-то горькой сухой травой и ржавым железом. Она поднималась по нему, обволакивая тело, проникая в горло тонкими струйками и заполняя нос. Мужчина даже не пытался сопротивляться и выглядел куклой на ниточках. Его тело держали... взглядом.

В углу, за спиной умирающего, стояла Тень. Очень высокая и костлявая. Вместо лица — одна впадина, в которой тлел тусклый свет. Она не двигалась и пристально смотрела на свою жертву.

Мальчик видел, как тело мужчины деревенело еще до того, как перестало дышать. Как кто-то в черном шелковом балахоне укладывал его лицом вниз, погружая в мутную жидкость и прижимая руки к бедрам. Как мерзкая густая молочная влага высыхала мгновенно, полностью испаряясь.

И вдруг — рывок. Тело, укрытое грубой плотной тканью, куда-то тащили по бетону, по грязи. А потом аккуратно уложили в лужу в каком-то дворе. На улице накрапывал мелкий дождь.

Мальчик открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь тихий, детский всхлип. Он упал лицом в подушку, чувствуя на губах терпкий привкус травы и соли. Видение повторилось. Снова. В сотый раз.

Стас осмотрелся по сторонам. Его комната. Серый предрассветный свет лизал контуры комода, стула, груды книг. Его безупречный порядок. Безопасность. Он сел на кровати, прижал ладони к лицу и глубоко дышал, заставляя легкие работать ритмично: вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть. Нужна привычная система. Контроль. Но сквозь запах собственного пота, пыли и старого дерева, тонкой, едва уловимой струйкой, вился другой... едкий, пепельный... невыводимый... запах сигарет с ментолом.

«Приснится же... — раздраженно подумал Батьков. — Что это за хрень? Опять! И этот странный привкус...»

Он мельком взглянул на часы. Три восемнадцать.

«Ладно. Еще рано... Надо успокоиться».

И снова лег, пытаясь уснуть, но ничего не получалось. Станислав заставил себя считать, прикрыв глаза. Однако, вместо привычного ощущения упорядоченности, его вновь и вновь одолевали видения из кошмарного сна. Он как мантру повторял счет до десяти, чередуя глубокие вдохи с шумными выдохами, но проделав несколько циклов, ничего, кроме замедленного дыхания не происходило. Сон не шел. Это был сбой его безупречной системы, который не должен повторяться, но тем не менее...

Он разомкнул веки и уставился в потолок. Лежал так какое-то время, а потом закрыл глаза и все-таки провалился в тревожную полудрему.

«Пять тридцать утра». Цифры отозвались в темноте сознания раньше, чем зажглись в синеве циферблата на прикроватной тумбе. Время просыпаться пришло за минуту до будильника, как команда «Подъем!» в казарме, которая всегда с ним.

Станислав Батьков открыл глаза. Он не выспался, но это не имело значения. Служба есть служба. Он резко откинул одеяло, перевалился к краю, поставил босые ноги на пол и замер, зевая.

Пол. Прохладная, почти ледяная линолеумная плоскость под сводом стопы. Его фундамент. Первый и главный якорь. Он наклонился и прижал ладонь к нему всей пятерней, чувствуя царапины и бугорки старого клея.

С этого начиналось все. Каждое утро. Любое отклонение от ритуала было трещиной в плотине его внутреннего порядка. Он тряхнул головой, отгоняя мысли о ночном сне, и встал.

В центре комнаты принял упор лежа. Ладони точно на ширине плеч. Позвоночник — струна. Взгляд уперся в точку на полу, где прилипла мертвая мушка. Отжимания. Раз. Вдох в движении вниз. Мышцы груди натянулись, как канаты. Мозг откидывал мусор. Ночные образы — шлак. Холод тени, звук топора, вой — все это бред. Два. Выдох на подъеме. Три. Вдох. Четыре. Выдох.

Каждое движение удаляло кусок ночного хаоса. Пятьдесят. Семьдесят. Девяносто. Дыхание стало глубже, ровнее. Мысли превратились в белый шум. В этом была его нирвана. В режиме и самодисциплине.

«Отец бы сейчас гордился, — хмыкнул про себя Станислав. — Сколько раз он лещей отвешивал, когда я отлынивал...»

Сотый рывок. Задержка в верхней точке. Тело дрогнуло от напряжения, и на миг снова прорвался отзвук той чужой, яростной силы из сна. Он резко опустился, оттолкнулся и встал.

«Надо собраться. Душ».

Вода текла то прохладная, то горячая. Контрастный душ — еще один неотъемлемый ритуал. Плотный брусок мыла без отдушки. Он намыливал тело, как протирают служебное оружие: методично, без пропусков. Каждый сантиметр кожи подвергался процедуре очищения. Пена смывала пот, соль и остаточные впечатления. Он стоял под мощной струей, и вода, стекая, уносила с собой последние крошки ощущений того леса.

Дальше следовала чистка зубов. Зеркало над раковиной — немой свидетель его постоянства. Он водил щеткой с почти невротической тщательностью, исследовал ротовую полость, как место преступления, выискивая следы — привкус страха, оскомину от того леденящего крика. И с облегчением заключал — ничего. Только свежесть мяты. Отрава выведена. Его идеальная система очищена.

Оглядев в зеркале едва-заметную щетину, он заключил, что сегодня можно не бриться. Завтра. Вышел из ванной комнаты, подошел к шкафу и придирчиво заглянул внутрь. На вешалке висел парадный китель МВД — темно-синяя шерстяная ткань, отутюженная до состояния брони. Каждый шов, каждый кант лежал идеально. Его непробиваемый щит.

С удовлетворением вздохнув, он потянулся к другой вешалке, где ждала повседневная форма. Ткань послушно осела в руках, отдавая легким холодом, запахом нафталина и служебной серьезности.

Он мог носить и гражданское, но всегда надевал форму как доспехи, соблюдая незыблемый церемониал. Даже в этом Батьков не давал хаосу просочиться в свою жизнь. Каждый предмет был щитом, скрывающим тело от мира, а мир — от него самого.

Сначала — брюки. Плотная ткань, ровная стрелка, идущая от бедра к голенищу. Потом — голубая рубашка. Он застегнул манжеты, неизменно проверил — между запястьем и тканью должен проходить ровно один палец, не больше. Затем темно-синий галстук. Узел полный «Виндзор», туго затянутый и давящий на горло ровно настолько, чтобы напоминать: речь — только по делу.