Таш Эниклис – Наследники. Эстимар (страница 3)

— Вот и не лезь.

Хлыстов нахмурился, но спорить не стал. Добрыня повернулся к компьютеру. На экране появилось окно для ввода пароля. Он положил пальцы на клавиатуру и вдруг не смог вспомнить последние две цифры. Попробовал один вариант. Система пискнула и потребовала ввести пароль заново. Он сжал пальцы в кулак, потом разжал и набрал еще раз. Снова неправильно.

— Домой езжай, — сказал Батьков. — Отлежись нормально. Здесь без тебя справимся.

Горский убрал руки с клавиатуры.

— Вот оно что.

— Что?

— Ничего.

— Горский, я сказал...

— А я тебя услышал. Ты мне не начальник.

— Не начальник, — согласился Станислав. — Но я видел, как тебя в машину грузили. И как ты у врачей отключился, тоже видел. Поэтому не рассказывай мне, что с тобой все нормально.

— А я и не рассказываю. Я работать пришел.

— Ты до третьего этажа еле поднялся.

Добрыня вскинул голову.

— Следил за мной, что ли?

— У тебя рубашка на спине мокрая.

Он замер. Хлыстов отвел взгляд, Вихров вдруг заинтересовался лежащими перед ним бумагами. Все заметили. И как он сел, и как схватился за стул. На шрам тоже смотрели, только старались делать это незаметно.

— Понятно, — проговорил Горский. — То есть выжившего увидели, отметились — и можно обратно выставлять?

— Да никто тебя не выставляет! — возмутился Хлыстов. — Мы рады, что ты пришел.

— Да вижу, как рады. Прямо очередь образовалась из провожающих.

— Не передергивай, — отрезал Стас.

— А ты не командуй! Старший опер — не моя мамочка. Я сам решу, когда мне выходить.

— Ты сейчас ничего нормально решить не можешь. У тебя от боли вон рожа белая.

Слова повисли в воздухе. Батьков понял, что сказал, и поморщился. Добрыня медленно поднялся из-за стола.

— Что у меня с рожей, Стас Михалыч?

— Я не про шрам.

— А про что?

— Хватит, Горский.

— Нет, ты договори. Вы же все только на нее и смотрите.

— На кого?

Голос Волковой прозвучал от двери. Никто не заметил, когда она появилась. Варвара Николаевна стояла на пороге в строгом черном костюме, с кружкой в одной руке и незажженной сигаретой в другой. Она посмотрела на Хлыстова с Вихровым, на Батькова и остановилась на Добрыне.

— Это что еще такое?

Тот выпрямился. Живот сразу стянуло, но он привычно улыбнулся, будто ничего не произошло.

— Варвара Николаевна, а вы все хорошеете. Вот ради вас и поднялся.

Волкова прищурилась.

— Закрой рот, Горский. Кто разрешил выйти на работу?

— Конституция Российской Федерации.

— Фамилию врача назови. Я сейчас сама ему позвоню.

Добрыня промолчал. Варвара Николаевна вошла в кабинет, поставила кружку на край стола Хлыстова и протянула руку.

— Больничный покажи.

— С собой нет.

— Когда на работу выписан?

— Скоро.

— Когда?

Он посмотрел в окно. На подоконнике стоял высохший кактус.

— Через две недели на комиссию, — нехотя ответил он.

Хлыстов тихо присвистнул. Волкова повернула голову в его сторону, и тот сразу уткнулся в папку.

— Значит, слушай сюда, лейтенант. Сейчас ты идешь домой и выполняешь все, что тебе прописал врач. В отделе появишься после того, как закроют больничный.

— Я нормально себя чувствую.

— Вижу.

— Я могу работать.

— Не можешь.

— А кто тогда будет?

— Люди, которые способны дойти до стола, не изображая подвиг.

Добрыня зло посмотрел на нее и шагнул вперед. Под ребрами словно провернули нож. Дыхание перехватило, ноги ослабли, и пришлось схватиться за край стола. Всего на секунду, но этой секунды хватило всем.

— Вот именно, — произнесла Воевода. — Батьков, отвезешь его домой.

Горский выпрямился и медленно убрал руку от бока.

— Я сам доберусь.

— Ты уже один раз сам добрался. Результат перед нами. Поднялся и пошел.

— Не надо со мной как с ребенком.

— Тогда перестань вести себя как ребенок.

— Наручниками к батарее еще пристегните, — проворчал он.

— Если понадобится — пристегнем и наручниками к койке.

— Варвара Николаевна…

— Горский! Домой!

От ее голоса задребезжало стекло в старом шкафу. Два капитана разом опустили головы. Батьков молча взял со стола ключи от машины. Добрыня постоял, глядя на Волкову. Она смотрела в ответ спокойно. Жалости в ее глазах не было, но это ничего не меняло. Он ненавидел сейчас ее приказ, собственное тело и всех, кто видел, как его скрутило от одного шага.