Таш Эниклис – Наследники. Эстимар (страница 12)

— Счастье-то какое, — пробормотал он.

Зажигалка щелкнула со второго раза. Он сделал несколько затяжек и стряхнул пепел в пустую кружку. На журнальном столике стояла пепельница, но тянуться за ней не хотелось. Вчера он лег почти сразу после возвращения домой. Даже форму снял не сразу. Китель так и висел на спинке стула, пальто лежало рядом, фуражка валялась на тумбочке в прихожей.

Он снова посмотрел на телефон. Ни одного звонка. В рабочем чате несколько новых сообщений, но открывать их Горский не стал. Еще увидит, как Ковалев отчитывается по трупу, и совсем настроение испортится.

Телевизор взорвался очередью. Добрыня раздраженно схватил пульт и выключил звук. В тишине сразу проступили другие шумы. За стеной работала стиральная машина, этажом выше кто-то двигал стул по кухне. В подъезде хлопнула дверь. Зазвенели ключи, потом женщина негромко выругалась и поставила на пол тяжелый пакет.

Он замер с сигаретой у губ. Женщина находилась не за дверью его квартиры, а где-то внизу. Кажется, на два этажа ниже. Горский слышал, как она снова подняла пакет, как зашуршал целлофан и перекатились внутри стеклянные банки.

Лифт пришел с глухим скрежетом. Открылись двери. Женщина вошла в кабину и нажала кнопку. Он почему-то точно знал, что она едет на шестой. Через несколько секунд лифт остановился.

Горский медленно положил сигарету в кружку и прислушался. Женщина вышла, прошла по площадке и открыла дверь. Замок щелкнул дважды. Потом из квартиры выбежала маленькая собака и радостно заскребла когтями по полу.

Он потер висок. В больнице все это еще можно было списать на обезболивающие, кровопотерю и дурацкую акустику. Здесь он жил несколько лет. Стены были толстыми, соседей почти не слышно. Тем более тех, кто находился не на его этаже.

— Нервы, — сказал он вслух. — Просто нервы.

Собственный голос прозвучал неубедительно. Добрыня встал с дивана. Пришлось придержать бок ладонью и немного постоять, дожидаясь, пока перестанет тянуть. Потом медленно дошел до кухни.

На столе оставались вчерашняя тарелка и стакан с водой. В раковине лежала сковородка, на которой он утром пытался пожарить яичницу. Обычно квартиру убирала женщина, приходившая два раза в неделю, но после больницы он отменил ее визиты. Не хотелось, чтобы кто-то видел его таким. Тем более жалел, вздыхал и предлагал помощь.

Он достал из шкафа чистую кружку, включил чайник и оперся ладонями о столешницу. Футболка сразу натянулась на боку. Шов под ней дернуло, словно напоминая, что даже за чаем лучше ходить осторожно.

На темном стекле духовки отражалась его фигура. Лицо почти не разглядеть, только светлое пятно и красная полоса, пересекающая его наискосок. Добрыня отвернулся.

В больнице он видел какого-то мужика со старым шрамом на том же месте. Тогда получилось убедить себя, что это последствия наркоза. Потом были обезболивающие, температура, бессонные ночи. Мозг мог показать что угодно. Но сон объяснить не получалось.

Почему он смотрел на того бугая с топором так, если тот прикажет умереть, то умрет с радостью? Не из страха и не потому, что обязан. Просто иначе невозможно.

Глупость. За всю жизнь Горский никому не подчинялся настолько безоговорочно. Даже Батькову. Хотя тот, конечно, очень хотел бы. Хмыкнул он про себя.

Чайник щелкнул. Он налил кипяток в кружку и полез в шкаф за сахаром. Пачка стояла на верхней полке, пришлось потянуться. В боку прострелило, пальцы разжались, и сахарница выскользнула из рук. Он поймал ее возле самого пола и несколько секунд стоял согнувшись, сжимая обеими руками. В животе пульсировала боль. Он медленно выпрямился и поставил ее на стол. Ничего особенного. Уронил и поймал. Рефлекс.

Только вот он протянул руки раньше, чем сахарница начала падать.

Добрыня потер лицо и сразу наткнулся пальцами на шрам. Кожа под ними была гладкой, стянутой и еще слишком чувствительной. Он провел по красной полосе от подбородка до брови. В памяти всплыл отец, сидящий перед ним на корточках возле дачного крыльца.

«Шрамы — это карта. По ней узнают своих».

У Никиты Алексеевича все было не как у нормальных людей. Даже восьмилетнему сыну нельзя было просто сказать, что рана заживет.

Горский с раздражением поставил кружку на стол и вышел в коридор. Возле входной двери висело большое зеркало. Раньше он всегда задерживался перед ним, проверял воротник, волосы, галстук. Теперь старался проходить мимо.

Отражение смотрело прямо на него. Бледное лицо, щетина, отросшие волосы. Шрам казался еще ярче при дневном свете. Добрыня приблизился и провел по нему пальцем.

— Ну и кто меня по ней должен узнать?

Зеркало, конечно, не ответило. Горский стоял в коридоре, сгорбившись сильнее обычного и придерживая ладонью бок. А потом отражение вдруг исчезло...

В лицо ударил горячий ветер. Пахло дымом, мокрой землей и кровью. Где-то рядом кричали люди. Добрыня попытался отступить, но ноги двинулись вперед.

На нем была тяжелая кожаная одежда с металлическими пластинами. Левую руку оттягивал круглый щит, в правой находился короткий широкий меч. К пальцам прилипла кровь. Не его.

Он видел все это чужими глазами. Смотрел на свои руки, которые были крупнее, темнее и покрыты старыми шрамами. Чувствовал сильное тело, каждую мышцу, дыхание и сердце, бьющееся ровно, без страха.

Вокруг горело поселение. Огонь полз по деревянным крышам, пожирал сухую солому и перебрасывался на соседние дома. Между ними двигались люди и твари. Последние казались тонкими, почти плоскими, словно их вырезали из ночи и поставили на ребро. Они возникали возле стен, исчезали в дыму и появлялись в другом месте. Но скрыться от него не могли.

Он видел, где находится каждая, но не глазами. Черные следы оставались в воздухе, цеплялись за землю и тянулись за тварями, выдавая любое движение. Одна пыталась обойти справа. Он развернулся раньше, чем она вышла из дыма, и ударил мечом. Лезвие вошло во что-то твердое. Раздался пронзительный визг, черная фигура рухнула под ноги и рассыпалась.

Впереди сражался тот огромный мужик с топором, которого Добрыня видел во сне. Он двигался быстро для своего роста, одним ударом отбрасывая тварей в огонь. Добрыня не знал его имени, но чужое сердце внутри билось в одном ритме с его шагами. Не требовалось приказов. Он заранее понимал, куда двинется мужчина, и закрывал место, которое тот оставлял открытым. Между ними не было ни страха, ни сомнений. Только уверенность, выработанная сотнями боев.

Тварь появилась за спиной того мужика. Добрыня заметил ее раньше, чем она обрела форму. Черный след протянулся по земле, поднялся по стене и метнулся вперед. В длинной руке блеснуло узкое кривое лезвие. Он успевал крикнуть. Мог предупредить. Но тело уже сделало выбор.

Добрыня шагнул между ними и вскинул щит. Тварь ударила сверху. Лезвие скользнуло по металлическому краю, высекло искры и вошло в лицо возле подбородка.

Боль оказалась ослепляющей. Кожа разошлась до самой брови. Глаз залило горячей кровью, но он не отступил. Ударил мечом снизу и почувствовал, как лезвие проходит сквозь черную плоть.

Тварь завизжала. Ее рука дернулась, когти разодрали плечо, но в следующую секунду топор обрушился сверху и разрубил существо пополам.

Огромный мужик повернулся. Добрыня снова не увидел лица. Только темную бороду, тяжелую грудь под кольчугой и руку, сжавшую его за плечо.

— Стоишь?

Голос был низким и знакомым до боли. Чужие губы растянулись в усмешке. Кровь попала в рот, соленая и теплая.

— А куды я денусь?

Мужик коротко хмыкнул и отпустил его. Не благодарил, не спрашивал о ране. Просто снова повернулся к бою, зная, что тот пойдет следом.

И он пошел. Несмотря на боль, кровь и глаз, которым почти ничего не видел. Встал рядом, поднял меч и почувствовал такое спокойствие, какого Добрыня не знал никогда. Здесь не надо было никому ничего доказывать. Никто не смотрел на его раны с жалостью. Ему доверяли спину. Его место было рядом с этим человеком, и другого он не хотел.

Из горящего дома вырвалась новая тень. Черный след потянулся по земле прямо к ним. Добрыня поднял щит.

Коридор вернулся внезапно. Он отшатнулся от зеркала и ударился плечом о стену. В боку вспыхнула боль, ноги подкосились. Пришлось ухватиться за тумбочку и медленно опуститься на корточки.

Перед глазами плыло. Щека горела так, словно ее только что рассекли. Горский прижал ладонь к шраму и отнял. Крови не было.

Телевизор в комнате продолжал показывать беззвучный боевик. За стеной стиральная машина закончила работу и запищала. Добрыня сидел на полу и тяжело дышал.

Это был не сон. Он чувствовал вес щита, рукоять меча и чужую кровь на пальцах. Помнил черные следы, которые не мог видеть обычный человек. И большое тело рядом. Вожака, которому доверял так, словно прожил с ним целую жизнь.

Горский поднялся, держась за стену, и снова посмотрел в зеркало. Оттуда глядело его лицо, только глаза казались темнее, чем обычно.

— Какого хрена тебе от меня надо?

Отражение молчало. Он вернулся в комнату и сел на диван. Телефон по-прежнему лежал на столике. Он взял его, открыл список контактов и нашел номер отца.

Они не разговаривали уже несколько лет. Последний звонок закончился тем, что Горский послал его к черту и бросил трубку. Отец не перезвонил. Никогда не перезванивал. Считал, если сын захочет, то объявится сам.