Таш Эниклис – Наследники. Эстимар (страница 11)

— И все?

— А должно быть что-то еще?

— Понятно, — бросила она и опять потянулась к пачке.

— Что вам понятно?

— Ничего.

— Вот именно. Вы опять спросили про сны, про руку, про слова. А когда спрашиваю я, сразу разговор заканчиваете.

Воевода затянулась и отвернулась к окну.

— Я уже сказала все, что могла.

— Вы вообще ничего не сказали!

Он повысил голос и тут же замолчал. Дверь в кабинет закрыта плотно.

— Моей рукой кто-то двигал. Не показалось, не приснилось. Я стоял на собственной кухне и не управлял своим телом. Потом услышал, как произношу слова, которых никогда в жизни не знал. И изгнал эту тварь. Я откуда-то точно знал, что Лихо ушло туда, откуда само уже не вернется.

— Оно может вернуться, — негромко сказала Волкова. — Если его снова призовут.

— Вот! Вы и это знаете.

Полковник сжала губы, но промолчала. Стас подался вперед, уперев ладони в колени.

— Я назвал какого-то Большака. Заклинал его кровью. Что это значит?

Она не смотрела на него.

— Не знаю.

— Не врите мне.

— Батьков!

— Вы даже не удивились, когда я вам рассказал. Ни имени не переспросили, ни слов. Только начали выяснять, что еще я видел и слышал. Значит, прекрасно знаете, кто это такой!

Сигарета застыла возле губ Волковой. Она сделала короткую затяжку, затушила ее и сразу потянулась за следующей.

— Варвара Николаевна, я к вам домой приезжал. Вы сказали, что не время. Здесь спрашивал — вам говорить нельзя. Потом позвонил, а вы трубку положили. Сколько мне еще ходить за вами и выпрашивать?

— Я не могу тебе ответить.

— Не можете или не хотите?

Она подняла на него глаза.

— Не могу, Стас. Пока не могу.

— Почему?

— Потому.

— Отличный ответ.

Майор встал и прошел к окну. Во дворе кто-то заводил машину. Старый двигатель несколько раз захлебнулся, взревел и наконец заработал. Он дождался, пока шум стихнет, и повернулся.

— Может, тогда хотя бы скажете, кто я такой?

Волкова вздрогнула. Пальцы сильнее стиснули пачку, сминая верхний край.

— Ты Станислав Михайлович Батьков. Майор полиции и старший опер моего отдела.

— Это я и без вас знаю.

— Тогда чего спрашиваешь?

— Потому что месяц назад я так не думал. Стоял с этим проклятым зеркалом в руке и не понимал, что со мной происходит. А вы сейчас сидите и делаете вид, как будто все нормально.

— Я не делаю вид.

— Тогда скажите правду.

— Не могу.

Она произнесла это почти зло, но Стас услышал другое. Варвара Николаевна не просто упрямилась, а чего-то боялась, о чем опять не собиралась рассказывать.

— Значит, так и будем? — спросил он. — Вы вытягиваете из меня все, а сами молчите?

— Пока — так.

Станислав усмехнулся и покачал головой. Спорить дальше не имело смысла. Если Волкова решила молчать, из нее и на допросе ничего не вытащишь.

— И что мне с зеркалом делать?

— Пусть лежит.

— Где?

— Где сейчас лежит?

— Дома. В ящике стола.

— Вот и не трогай.

— Оно Веденееву принадлежит. Может, вернуть?

— Нет, — отрезала Волкова. — Пусть остается у тебя. Мало ли какой придурок опять решит Лихо призвать.

— А если решит?

— Тогда зеркало понадобится.

Майор поправил куртку и направился к двери. Воевода проводила его взглядом.

— И насчет Горского... Я серьезно. Чтобы никто ему не звонил.

Батьков остановился, положив руку на дверную ручку.

— Ему звонить и не придется.

— Это еще почему?

Он посмотрел на нее через плечо.

— Потому что он сам скоро опять припрется.

***

К полудню Добрыня окончательно возненавидел собственную квартиру. Слишком тихо. Даже телевизор не помогал. Он включил его еще утром, нашел какой-то старый боевик и оставил работать, но за два часа ни разу не посмотрел на экран. Там стреляли, гонялись друг за другом на машинах и время от времени орали так, будто без этого зритель не поймет, что происходит.

Телефон лежал на журнальном столике. Горский старался на него не смотреть, но все равно проверял каждые несколько минут. Хлыстов больше ничего не написал. Батьков не звонил. Волкова тоже. Видимо, прекрасно справлялись без него.

Ковалев наверняка уже сидел в отделе, изучал фотографии, опрашивал соседей и ждал результаты экспертиз. Может, занял его стол. Батьков, конечно, сказал, что никто его дел Пашке не отдавал, но вчера он еще много чего говорил о больничном, печени и неспособности подняться на третий этаж.

Добрыня осторожно выпрямился на диване. Под правыми ребрами сразу потянуло. Он переждал, пока боль ослабеет, и дотянулся до пачки сигарет. Курить врачи запретили. Пить запретили. Нормально двигаться и то запретили. Оставалось лежать, глотать таблетки и радоваться, что выжил.