Таш Эниклис – Алёнка (страница 1)

Tash Anikllys

Алёнка

«Не в болотах таится зло, но в сердцах человеческих, что ожесточились и отвергли милосердие».

– Из дневника отца Арсения.

От автора

Читатель!

Оставь надежду, всяк сюда входящий… на яркий адреналин. Не ищи здесь детективных загадок, что щёлкаются, как замок. Не жди, что любовь, как факел, осветит эту тьму.

Эта книга – про иное. Она – про холодок у запястья, когда кожа касается обугленного дерева. Про тяжесть вины, что оседает в глотке медным привкусом. Про тишину, что гуще любого крика. Это не привычный триллер или детектив с погоней, перестрелками и спасительной любовью..

Вместо них – тихий шаг в трясину памяти, шёпот из-под половиц и попытка построить дом из правды… там, где от него остался лишь пепел. Это – раскопки на братской могиле души.

Входи с миром. Или не входи вовсе.

Дисклеймер

Предупреждение для читателя. Данное художественное произведение содержит сцены и темы, которые могут быть тяжелы для восприятия некоторой аудиторией, включая: – Явные описания употребления алкоголя и табакокурения. – Сцены насилия, жестокости и убийств. – Обсуждение и описание самоубийства, а также суицидальных мыслей. – Тему детоубийства.

Книга предназначена для зрелой аудитории. Если перечисленные темы могут нанести вам психологическую травму, рекомендую воздержаться от чтения.

Автор порицает все перечисленные упоминания и рекомендует придерживаться здорового образа жизни.

Пролог

«На круче болотной в лесу

Судия свою правду вершит.

И за ложь наказанье несут

Все, кто против земли согрешил.

Ой ты, Баба! Кручина твоя

Воли духу твому не даёт.

Кто увидит тебя, грех тая,

Тот с поляны живым не уйдёт.

Как её предали трясине,

Как Бездонный вобрал в себя Яр,

Так и грешникам кара отныне.

В водах мёртвых им адов пожар…». – Из песни «Каменная Баба».

Бывают запахи, что не просто в нос ударяют, а врываются в душу, как воры в пустой дом, и начинают рыться в самых глубоких сундуках памяти. Для Степана таким был запах мокрой глины после долгого дождя, гнилого папоротника, разложившегося до сладковатой горечи, и дикого чеснока, что растёт только там, где земля ещё помнит кровь. Дух Костяного Леса – живого существа с чёрными жилами-корнями, дыханием в тумане и глазами в дуплах старых сосен. Он подступал к Бездворью как стена из теней и мха, сквозь которую не пройдёшь, если сама земля не захочет тебя пропустить.

Пятьдесят лет Степан Беспалов ходил по этим тропам. Как сын, возвращающийся домой. Он знал этот лес так, как морщины на лице своей покойной матери – каждую складку, каждый изгиб, каждый след горя, вырезанный годами. Замечал, где лисица, хитрая и молчаливая вырыла нору под корнями сосны, что была уже стара, когда его дед впервые взял в руки топор. Помнил, где весной ручей, притворяясь кротким, подмывает землю из-под ног и где, даже в самый пасмурный день земляника прячет в траве свои ягоды – маленькие, тёплые, словно капли солнца, украденные у неба.

Он знал этот лес. И заказ на мех чернобурки для него не казался столь уж сложным. Хотя то, что он связался с Геной Чучельником, с самого начала было плохой идеей.

Степан помнил, как тот неделю назад сам нашёл его. Глаза горели безумным пламенем, когда Сучинский уверял охотника, что для его коллекции не хватает лишь одного экспоната, и сулил огромную сумму. Самого ценного. Чернобурка всегда славилась своим блестящим чёрным мехом, но выследить её удавалось только Беспалову. И то, всего три раза за всю жизнь.

«Если б не нужда… Шиш бы ему!» – выругался про себя охотник.

Внук Степана, Андрей, попал в переделку, грозящую сроком. Дочь слёзно просила помочь, но у него не было такой суммы, чтобы выкупить нерадивого парня из рук продажного дознавателя. А тут этот Чучельник! Будто знал, что он не сможет отказать.

И в наказание сегодня… сегодня лес не узнавал его. Или, может, рассмотрел слишком хорошо, чувствуя алчные намерения.

Ни единого следа чернобурки он до сих пор не заметил. Туман выполз из-под земли, густой, молочно-белый, цепкий, словно соткан из паутины и забвения. Он тащился и обвивал стволы деревьев, как саван мертвеца, который сам ещё не знает, что умер.

И тишина… Пересвисты птиц – крах. Шуршание ежей под кустами – исчезновение. Даже собственные шаги, что всю жизнь отдавались в землю, как молитва, – тоже небытие.

«На кой чёрт я согласился! – раздражённо подумал Степан. – Осторожная она. Да и тропы лисьи аккурат ручей обходят. В темени такой на медведя бы не нарваться…»

Всё вокруг утонуло в ватной дымке. В молоке тумана. В мёртвом воздухе. Осталось только одно. Стук.

Биение крови в висках – громкое, как колокол в заброшенной церкви. Настойчивое. Тревожное. Оно не отдавалось эхом в ушах, а било по костям, точно кто-то внутри черепа колотил в барабан из собственного скелета, призывая нечто, что уже давно шло по пятам.

Лес затаил дыхание, как человек перед ударом, как жертва, услышавшая шаги в темноте за дверью. И в этом безмолвии, густом, как смола, Степан почувствовал – лес дышит за него.

Грудь охотника медленно вздымалась. Лёгкие жадно хватали воздух, но он был тяжёлый, сырой, пропахший гнилью и мхом, что растёт только на могильных камнях. И в каждом вдохе – чужая воля. Как будто кто-то стоял за спиной, прижав ладонь к рёбрам мужчины, и вдувал своё дыхание, как в кузнечный мех.

А выдох… Он вырывался из горла – глухой, хриплый, почти стон. И Степану казалось, что это лес пробрался к нему в грудину, чтобы ощутить вкус крови в его горле… и решить, достоин ли он уйти живым.

Охотник остановился. Резко. Словно наткнулся на невидимую стену. Он с силой протёр глаза – грубо, по-мужицки, точно мог счистить эту белизну, как вытирают пыль со стекла в избе после долгой зимы. Но пылинки сдуваются, а это… это вросло в зрение, как отсутствие света, направления, смысла.

Дедовский компас на груди, старый, медный, с трещиной от удара кабаном в сорок втором, вращался, как одержимый. Будто игла пыталась вырваться из корпуса и бежать отсюда, вон из этого леса, где даже железо сходит с ума.

Отчаявшись, он со злостью швырнул компас на землю. И вдруг среди листьев рассмотрел на влажном берегу отпечатки лисьих лап.

«Наконец-то!» – обрадовался он.

Сердце застучало от предвкушения. Усталость отошла на второй план. Адреналин веселил душу эйфорией от выслеживания и грел душу. Сомнений не было – строчка свежая.

Чёткие, изящные, будто вырезанные перочинным ножом на тёмной глине. Два ряда аккуратных точек-подушечек и лунка-ноготь впереди. Лисьи следы. Но они были крупнее, а постановка лапы – шире, увереннее, словно зверь не крался, а шествовал. И вели не петляя, как положено подозрительной чернобурке, а прямо, в самую чащу. Туда, где туман висел гуще всего и стволы сосен смыкались в чёрную стену.

Сердце Степана сделало в груди мощный удар и заколотилось быстрее. Инстинкты проснулись. Старые, знакомые с первой крови. Они сильнее страха, суеверий или шёпота предков. Он наклонился, почти не дыша, проведя пальцем по краю следа. Глина была холодной и живой. След совсем недавний. Час, не больше.

«Ну, погоди же, красавица, – игриво прошептал он и пошёл по следам, превратившись в одно большое ухо и глаз.

Мир сузился до полосы земли перед ним, выхваченную ярким пятном подствольного фонаря. Шаг. Затем ещё и ещё. И вскоре он заметил вторую метку – кучку экскрементов, аккуратно оставленную на плоском камне, тёмную, с неестественным перламутровым блеском.

Степан на мгновение задержался на месте. Мозг, затуманенный жаждой добычи, пытался просигналить: что-то не так. Но азарт был сильнее. Его пьянило этим древним, как сама жизнь, наркотиком, влившимся в горячую кровь охотника. Он уже бежал вперёд, не разбирая дороги.

Неожиданно фонарь моргнул и погас. Мужчина начал шарить по карманам, пытаясь отыскать запасные батарейки. Бесполезно. Он выгреб пятерню с патронами. Где-то среди них должно быть искомое. Он поднял голову, и вдруг, между стволами двух мёртвых, ободранных ветром берёз, в двадцати шагах от него, стояла чернобурка. При лунном свете её чёрный мех казался мерцающим светом звёзд. Такой прекрасной лисы он ещё не видел.

А она смотрела прямо на него. Равнодушно. Как на пустое место. Ни испуга. Ни любопытства.

Беспалов замер, замедляя дыхание, и отработанным до автоматизма движением начал опускать руку к прикладу ружья. Содержимое ладони упало на усыпанную прошлогодней листвой землю. Теперь не батарейки ему были нужны, а всего один выстрел.

Цевьё легло в руку, а приклад упёрся в плечо. Степан сморгнул, чтобы видеть чётче и без того ясную мишень. Сердце колотилось теперь ровно и громко, отмеряя секунды до выстрела. Он уже представлял, как палец ляжет на холодную спусковую скобу…

Но лиса исчезла. Просто растворилась меж деревьев. Один миг – вот она, статуя из света и тени, следующий – на её месте лишь колышется болотный туман. Степан ещё раз моргнул, не веря глазам.

«Чёрт…» – выдохнул он.

Что-то внутри взвыло первым аккордом, но охотник в нём был сильнее. Он стиснул зубы и двинулся вперёд, к тому месту, где она стояла. Следов от лап не было. Ни единого. Только его собственные, грубые, вмятины в глине. Между ними блеснули жёлто-серым боком батарейки.

Вздох облегчения вырвался из груди. Всё-таки удача на его стороне. Страх и суеверия снова были задвинуты подальше и поглубже.