taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 59)

— Но ведь у нас там леса, горы. Пещер, опять же, много. Беглым есть где спрятаться! — вслух раздумывал Кид.

Опытный «толстячок» рассмеялся:

— В тех пещерах не очень-то спрячешься: сыро там, как правило. Сыро и зябко, проще уж в лесу переночевать. А того пуще — научены уже и проводники, и беглые, что не стоит туда к вам соваться. Ты же знаешь Йону, индейца-чероки, не так ли? Ну, так вот… Этот Йона и наш Брюс — знакомцы давние, вроде бы еще по Канзасу. Где-то они там… То ли воевали вместе, то ли еще какие дела делали — Брюс о том не рассказывает. Только Йона тот либо сам этих беглых повяжет и сдаст, а если сил не хватит, то Брюсу даст знать. Этот индеец не раз уже негров в Кристиансбург приводил. А уж скольких он в тех горах оставил? Кто же знает?

«Ой, как тут все непросто, оказывается! Ой, как непросто!».

Гюнтер понимал, что слишком уж недолгое время он прожил здесь, чтобы разбираться во всем, но, были, были сомнения в том, что его родные, проживая здесь уже не первое десятилетие, знали обо всех процессах, которые… Вот тут, прямо рядом, только руку протяни!

«А зачем им об этом знать? «Многие знания — многие печали!». Нет, ну дед-то, положим, скорее всего, о чем-то и знает, ведь он явно не хотел, чтобы я шел в патруль. А прочие? А на что оно им? «Что он Гекубе, что ему Гекуба?».

Гюнтер внимательно присматривался, как работает патруль, как ведет себя Пулавски. Они объезжали маленькие фермы, и десятник непременно беседовал с хозяином. Пусть и недолго: пять-десять минут, но — обязательно! На фермах побольше они могли устроить привал, напоить лошадей, передохнуть в теньке, чтобы не маяться под палящим солнцем. На таких они и ночевали несколько раз. Как правило, чтобы не стеснять хозяев, они устраивались в каком-нибудь сарае, вроде сенника, пустого по летнему времени.

Заглянули они и в соседний округ, где проехали до более или менее большого населенного пункта, не города, нет, но что-то вроде российского села, где Джо обстоятельно побеседовал с кем-то вроде старосты. Расспросил про местные новости, рассказал о том, что знал сам о жизни округа Монтгомери.

А вот заезд в следующий населенный пункт соседнего округа позабавил Гюнтера. Еще на подъезде, Пулавски приказал Марку и Шарлю остаться на окраине и к домам не соваться вовсе.

— Вон в той рощице, у родника нас обождите! — и парни подчинились беспрекословно.

— А чего это… — спросил он у Сэма.

Тот снял котелок, тщательно обтер голову платком, а потом, рассмеявшись, рассказал:

— А отметились они здесь! Набедокурили, значит.

— А что именно? Гуся у старухи украли? — устало спросил Киршбаум.

— Да если бы! Здесь постоялый двор есть. Небольшой, но и не маленький. Тут даже дилижансы порой на ночлег останавливаются. Вот Марк и отметился здесь, что твой хорек: покрыл дочку хозяина постоялого двора. А она, между прочим, хоть и молодая еще, но уже замужняя дама, детей имеет. Да ладно бы так, но ведь не смог сделать это втихушку! То ли застукали их, то ли еще что… Мы-то ночевали вон там, на холме, в дубраве. А поутру к нам подваливают местные толпой, да с палками и прочим дрекольем. А Джо — ни сном, ни духом, что, значит, Марк уже и здесь отметился. Пока суть да дело, глядь — а ни Марка рядом, ни этого пройдохи Карла. Утекли, как только толпу заметили! Он там, на месте преступления, то есть, и фонарь супругу поруганной дамы успел поставить.

— Так это они что — бросили вас, выходит? — удивился Кид.

— Ну как — бросили? Там же изначально было понятно, что ничего серьезного не будет: поорут местные, может, мзду, какую стребуют, да успокоятся. Так, оно и вышло, Пулавски с людьми всегда умел ладить. Да ведь и знали нас здесь и до этого случая! Но вот так… В общем, местные сказали, что если увидят этих двоих, то палками им ребра пересчитают. Вот Джо и предупреждает конфликт.

— А с женщиной-то этой — что? — «А ну как линчуют? Откуда я знаю местные порядки?».

— А я знаю? Да вроде бы и ничего. Иначе бы слушок какой прошел. Да задал ей муж трепку, скорее всего, и все. Ну, может, плетью высек? Дело-то житейское…

— Муж — дурак! — пробурчал Гюнтер.

— Почему? — не поняв его, почти в один голос переспросили Сэм с Паулем.

— Ну как — почему? И так-то стыд, что жена ему рога наставила, так он еще и шум поднял, ославил и себя, и ее перед всей округой. Как есть — дурак! Драл бы ее как положено, небось не легла бы под первого встречного.

— Э, нет, парень! — не согласился с ним толстяк, — Бабы, они существа непредсказуемые. Порой такого отчебучат, что — хоть стой, хоть падай! Можно ее драть с утра до вечера, а она все одно хвостом вильнет.

Их с Паулем, как «молодых, необученных» прикрепили на вечное дежурство при кухне. То есть, постоянная и своевременная помощь повару Сэму. Это никак не снимало с них обязанности участвовать в патрулировании, но вернулся в лагерь: изволь натаскать и нарубить хвороста, натаскать воды, помочь, в чем скажут. Вот лошадей каждый обихаживал сам! Здесь никакой «дедовщины» и в помине не было. Но Гюнтеру это было не в тягость, в отличие от Пауля. Киршбаум все же был больше разбалованным младшим сыном. Надо отдать должное, приятель не манкировал обязанностями, не устраивал скандалов, не жаловался на жизнь. Только наедине шипел, поглядывая на Марка и француза:

— Точно говорю — раньше именно они всем этим и занимались! А сейчас, видишь ли, более молодые в десятке появились.

Кид смеялся:

— Но это так и есть, Пауль! В жизни, дружище, всегда более опытные «катаются» на загривке менее опытных. Здесь не шипеть надо, а опыта набираться.

Везде и всюду, если только возникала такая возможность, он старался помыться. В ручье ли, в речушке или просто набрав воды в котелок из родника. Товарищи поглядывали, но особо не удивлялись: оказалось, что француз тоже — тот еще енот-полоскун!

— А чего ты так тщательно свои причиндалы намываешь, Кид? Или к девке какой собрался? — с усмешкой спросил Киршбаум, — Так здесь ближайшие девки в милях пяти, а то и семи, не меньше.

— Дурень ты, Пауль… По такой жаре заиметь опрелости — как делать нечего! И вот только мне не хватало боком в седле ездить.

С того разговора и приятель — нет-нет, да плескался в воде очередного ручья. Еще одним эпизодом выделился Гюнтер, сам того не желая. По обыкновению, вымыв руки перед тем, как садиться за импровизированный стол, он услышал полувопрос-полуиздевку от все того же Марка:

— А ты, Майер, не часто ли ручки моешь? Или как благородная дама еще и кремом их смажешь?

Привыкнув уже к постоянным подколкам и подначкам «белобрысой скотины», как его как-то в сердцах окрестил Пауль, он неожиданно и для самого себя, ляпнул:

— Я не хочу жрать дерьмо, Марк.

Вскинулся Сэм, воспринявший на свой счет это высказывание.

— Нет, Сэм, ты не так понял! Я вовсе ничего не имею против твоей стряпни, вполне себе вкусная похлебка. Просто на руках у любого из нас может оказаться чужое дерьмо. Случайно, мы того и не заметим! А тянуть это дерьмо в рот… С хлебом, к примеру, мне вовсе не нравится.

Патрульные затихли и с непониманием уставились на парня. Джо, сердито насупившись, предложил:

— Ты, Кид, выражайся яснее. Что-то я не пойму: что это за дерьмо и откуда оно возьмется на наших руках?

— Все просто, джентльмены, все очень просто. Вот, к примеру, один из нас сходил в кусты, по известной надобности. Его товарищ, не зная о том, пошел за хворостом и вляпался по невнимательности в это самое. Бывает, не так ли? Ну, обтер он это самое о траву, поругался немного. А потом вдруг решил перевязать портянку, и сапоги снимал как? Да руками же! И вот уже это дерьмо у него на руках. Хорошо, если заметил и вымыл руки, а если нет? Его, конечно, там оставалось крайне мало, дерьма того, но оно же — есть? Вот так, с хлебом, или куском мяса и съел! И надо сказать, что такие случаи очень нередки. Именно от них случаются эпидемии дизентерии и прочей холеры, да и просто — обыкновенный понос.

— Что ты мелешь, парень? — взревел Литл Джек, — Как мне теперь есть? Ерунду говоришь какую-то, только аппетит портишь!

Пулавски задумчиво потер щетину:

— А может, и не ерунду, Джек? Вот это самое… В армии ты не служил, но я-то знаю… Ведь там, где много людей, и серут они где попало — там часто и случается то, о чем говорил Гюнтер. И заразы разные, и прочие лихоманки.

— Джек… Джеки! Ты только не ори, а скажи спокойно: а чего это у тебя на подошве, а? И вроде как попахивает оно… — указал пальцем Айвен, сморщившись.

— Да твою-то! — все же взревел верзила, уставился на подошву своего гигантского ботинка, — Француз, сволочь! Ты куда гадить недавно ходил, а?

После этого здоровяк плюнул в сторону и ушел к ручью. Вернувшись через некоторое время, на протяжении которого все молчали, но внимательно разглядывали свои руки и обувь, он уселся за стол. Но есть не стал, а вытянув перед собой свои «лопаты», присмотрелся и буркнул:

— Эта… Гюнтер! Дай мне мыло и полотенце. У меня своего нет… — и снова ушел к ручью.

Обед в тот раз был испорчен, но уже к вечеру, когда все успокоились, Джо негромко спросил у Кида:

— А как ты считаешь, что нужно сделать, чтобы такого не было вовсе?

Гюнтер подумал, вздохнул и ответил:

— Мне дед как-то рассказывал, что у них в разных частях было по-разному. Вот в его полку доктор был — зверь настоящий, мучил людей чем-то, что только в голову взбредет. И сортиры заставлял в каждом лагере организовывать, и воду пить только кипяченую, и во фляжки ее же наливать, и руки мыть — тоже заставлял. И вот что интересно… Дед говорил, что в их полку крайне мало было заболевших. Да и то — болячки эти, скорее всего, со стороны принесли. А в других-то частях болели часто и помногу!