taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 57)
Да и те же предпочтения в еде: эта тушка лопает все, что дают, и еще просит. Когда бы я с таким аппетитом лопал бобы с мясом? Как вообще их можно есть? Мне привычнее картошка, макароны, а не это вот все. Да и капусту в разных видах, как это принято в семье Майеров и вообще — немцев? Нет, так-то я вполне нормально отношусь к капусте, но не в таких же количествах?! Почему-то ту же картошку здесь едят куда меньше и реже, чем мне хотелось бы. Да ладно со жратвой, бог с ней, благо Гюнтер еще растет и готов сожрать все что угодно. Но как быть с общением с людьми, и тем более с женщинами? Просто отдаться на волю привычкам, нраву и эмоциям тела и не замечать всего этого? Ну, как я старался это делать до сего момента. М-да… А что еще остается?».
Плехова вообще коробило при виде того, как подчас ведут себя «местные»: высморкаться, зажав одну ноздрю пальцем; отрыгнуть после приема пищи; почесаться в самых неприличных местах; справить малую нужду где попало, лишь мельком оглядевшись — нет ли посторонних; даже пернуть — не грех! Нет, не за столом, не в обществе женщин, но все равно… Да и женщины, пусть и куда мягче нравом мужчин, но… Первое время Плехов старательно отводил взгляд от подобного, содрогаясь внутри. Потом не то чтобы привык… Взгляд замылился, что ли? Или врастать в действительность начал? Но иногда коробило, мягко говоря. Вот как сейчас!
Сам он старался почаще мыться, причем делал это куда более тщательно, чем это было принято сейчас, и обязательно — с мылом. Сестер просил обрезать ему покороче волосы, чтобы не допускать откровенных патл, с какими здесь ходили почти все мужчины. Бриться вот начал, не дожидаясь прорастания откровенной бородки. Очень тщательно следил за чистотой одежды, ботинки и сапоги начищал педантично. Все это падало в копилку его «странностей» после выздоровления, и родные с чего-то решили, что так в Гюнтере начала проявляться склонность к щегольству. Особенно косились по этому поводу «Иванычи», а уж у бабки Гретты появился еще один пунктик к поводам лишний раз поворчать.
«О темпера! О мори!»
«Чистота тела, опрятность в одежде — признак щегольства! «Мама! Куда мы попали, где наши весчи?!».
Хмыкнув про себя в очередной раз, Кид решил относиться ко всему этому проще, как и завещал Вождь пролетариата:
«Будь проще, веди себя скромнее и народ за тобой потянется!».
Вести куда-то народ он не планировал вовсе, и определенные, доступные ему сейчас элементы поведения в области соблюдения чистоты и личной гигиены все же соблюдать, но к прочим… К прочим придется относиться с некоторой долей снисхождения.
«М-да… Каждому овощу — свой фрукт! Ладно, я подумаю об этом после, а пока — вон еще двое членов нашего экипажа подъезжают!».
Эти двое, что приехали с некоторой долей опоздания, тоже были персонажи колоритные. Один, тот, что повыше и определенный блондин, был одет не без местечковой изысканности: высокие кавалерийские сапоги, шляпа — почти «Стетсон», яркий шейный платок.
«Но, бог мой! Короткая кожаная куртка-то — в такую жару?!».
Дополняли образ подонка-бандита светло-голубые, почти белесые глаза и заметная, чуть презрительно-недовольная ухмылка на вполне красивом лице. Этакий эталонный мерзавец, гроза всех женщин и объект настороженности мужчин.
«Кольт «Драгун» в кобуре на поясе. В седельной сумке дробовик. И большущий нож в ножнах, чуть ли не мачете! Позер, мать его!».
Второй прибывший был под стать первому, но совершенно противоположен по типажу: невысокого роста, жилистый брюнет с карими живыми глазами. Одет примерно так же, но все-таки вместо куртки — замшевый, порыжевший от времени жилет.
«Этакий средиземноморский тип. Либо француз, либо итальянец. Ладно, сейчас узнаем!».
Начал знакомство с наезда блондин-мерзавец:
— О! А кто это у нас такие красивые и юные? Джо! Что это за выпускники элитного приюта для мальчиков-колокольчиков? Ты решил заделаться нянькой?
«Мерзавец» перевел взгляд на парней, на секунду задержав взгляд на каждом:
— Эй! Ребятишки! Вы заняли не свое место: здесь обычно сидим мы с Шарлем…
«Ну, как и предположил — второй француз. Видимо, потомок переселенцев откуда-то… Луизиана или Флорида!».
Пулавски сморщился и отрывисто бросил:
— Марк, не бузи! Вы опоздали, потому садитесь на свободные места. Вон, сядьте рядом с Сэмом!
К удивлению Гюнтера, блондин и «француз» уселись, где было сказано, лишь первый, цыкнув, кинул недовольный взгляд на Кида. Хозяйка, будто выжидая за дверью, внесла и расставила еще тарелки с вяленым мясом, сыром, овощами и фруктами.
— Угощайтесь, джентльмены. А пока перекусываем, я вас всех познакомлю… Чтобы не было вопросов, первым делом скажу: у Кроу совсем вышло из строя его колено, и он не может выехать в патруль. Не знаю уж надолго или нет. Не удивлюсь, если насовсем. Мартинс, как вы уже наверное слышали, уехал на Север, там у него что-то получается с наследством дяди. Тоже не могу сказать — выбыл ли он временно или навсегда. Потому я принял решение взять к нам в команду этих молодых людей. На постоянной основе или нет — будем решать после более плотного знакомства с ними. Но, думаю, до конца этого года они с нами. Итак…
— Пауль Киршбаум, молодой человек восемнадцати лет. Сын известного вам плантатора Максимилиана Киршбаума. Парень сам вызвался в милицию, хотя, как мы все понимаем, для его папаши не составило бы труда продолжать выплачивать триста долларов в год отступных…
Блондин наклонился к своему приятелю и громким шепотом высказался:
— Видно, совсем парня мамаша допекла. Или же мальчонку решили женить на какой-нибудь страхолюдине. А может, сорванец покрыл любимую рабыню папаши?
— Марк! — повысил голос Пулавски, — У тебя еще будет время уточнить причины поступка Пауля. А я продолжу…
— Гюнтер Майер, внук старого Майера. Тоже доброволец…
Теперь уже отличился «француз»:
— Бьюсь об заклад, что они соседи и приятели с детства. Куда решил податься старший, туда же намылился и сопляк! А может, они это…
С похабным видом Шарль пощелкал пальцами.
— Видишь же, Марк, парнишки вполне смазливые. Возможно, я и прав?
Здесь уж десятник не выдержал и взревел:
— Так! Я посмотрю — у кого-то весьма игривое настроение?! Шуточки, да? А ну, заткнулись оба!
Повисло молчание, которое прервал Кид. Мило улыбнувшись, он протянул, глядя в глаза «французу»:
— За такие слова можно и нужно давать в грызло. В наглое лягушачье грызло! И я намерен это проделать, как только старший закончит наше совещание.
— Я буду участвовать! — буркнул рядом сидевший Пауль.
— Хватит, я сказал! — прихлопнул ладонь по столу Пулавски, пару секунд посидел, прикрыв глаза, и уже более спокойно спросил:
— Скажи мне, Марк Диллингс… Как, по-твоему, чем я думал, когда шесть лет назад взял тебя в свой десяток? Ты тогда был немногим старше этих парней. И все эти годы я терплю твои выходки, твои регулярные пакостные проделки со всеми этими шлюхами — как из благородных, так и попроще. Зачем я вытащил тебя из того чулана в Каролине, в который тебя засунули за ту перестрелку с таким же молодым придурком из местных? Махал бы сейчас кайлом в каменоломнях, а? А ты, Шарль, зачем пришел ко мне четыре года назад? И, кстати, Марк, не ты ли просил тогда за своего приятеля? Ишь, перья распушили, матерыми себя почуяли. Вы почти такие же щенки, что и эти парни. Только в отличие от вас, этим соплякам хватает воспитания сидеть и молчать, тем более — будучи в гостях у других людей.
Все это время остальные члены десятка сидели молча. Кто-то безучастно рассматривал стропила веранды, кто-то терпеливо вздыхал, с сожалением поглядывая на накрытый стол. Лишь «Денни Калягин» стер с лица ухмылку удовлетворения от происходящего.
«Похоже, эти «двое из ларца» достали всех, и особенно этого толстячка. Надо попробовать, может и получится поближе сойтись с ним. Хорошие отношения хоть с кем-то из десятка просто необходимы!».
— Я принял решение… — нарушил повисшее молчание десятник, — Сначала мы пообедаем!
Несмотря на то, что лепешки изрядно остыли, а кофе хозяйке пришлось греть заново, Кид с удовольствием перекусил. Получилось, что довольно плотно. Потом люди потянулись за трубками и кисетами. Тот же Пулавски раскурил толстую сигару. Киршбаум тоже потянул кисет из кармана и набил трубку. Гюнтер же замешкался, раздумывая — стоит или не стоит, курить, вообще-то, и не хотелось. Это опять заметил француз, который негромко сказал дружку:
— Малой-то курить не решается. Видимо, дома не раз получал ремнем по попе. Сейчас вроде бы уже и взрослый, но память о порке не дает достать трубку.
Гюнтер хмыкнул, достал и трубку, и табак, и начав набивать, пробормотал:
— Что-то часто наш приятель интересуется чужими задницами. Я даже начинаю опасаться…
Дружный хохот присутствующих не позволил закончить ему фразу. Раскурив трубку, Кид продолжил:
— Говорят, в Англии, джентльмены, появились и стали популярными рассказы про одного выдуманного сыщика. Но как только появились эти рассказы, так сразу появились и анекдоты про него же… Так вот, например:
— Вместе с сыщиком Шерлоком Холмсом, в одной квартире жил его друг и помощник, доктор Ватсон. Холмс постоянно курил трубку, практически не выпуская ее изо рта. Напротив, Ватсон не курил и, более того, — терпеть не мог табачного дыма. Он пробовал уговаривать друга бросить курить, но тот не соглашался ни в какую. Как только не убеждал доктор сыщика — ничего не срабатывало. Тогда с досады, рассердившись, Ватсон, улучив момент, когда сыщик вышел, схватил трубку друга и засунул ее чубук себе в задницу. Он надеялся, что мерзкий запах и соответствующий вкус отвратят Холмса от курения. Но друг, вернувшись, ничего не заметил и снова принялся курить. Ватсон, дождавшись отсутствия сыщика, снова проделал тот трюк с трубкой. Холмс опять ничего не понял и продолжал курить. Так продолжалось еще несколько раз. Прошло время. Шерлок Холмс по-прежнему не мог обойтись без трубки. Ватсон теперь тоже.