taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 45)

Когда Кид отошёл в сторонку, давая оставшимся стрелкам приготовиться к следующему этапу, Пауль, приплясывая от нетерпения и удовольствия, приобнял его:

— Как ты их, Гюнтер?! Вот же молодчина! А они-то такие… А ты — такой… А ведь я так трясся за тебя, ух, как перенервничал! А смотрю на тебя: ты, как тот индеец, ничем невозмутимый.

Парень усмехнулся, шепнул приятелю на ухо:

— Это я так представлялся. Меня, знаешь ли, тоже трясло — о-го-го как! Но я старался держать себя в руках.

— И тебя получилось, дружище. Получилось! Я бы тоже попробовал пострелять. Уверен, что я стреляю получше многих здесь, но… Не могу, волнение почему-то не даёт.

На втором этапе Гюнтер снова стрелял с колена. Просто он подумал, подумал… И решил не удивлять людей больше необходимого: лёжа здесь никто не стрелял.

«Да и поверхность этой долины ни хрена неровная. Где повыше, где пониже. Не заметишь такой бугорок на расстоянии, неправильно оценишь высоту до мишени и будешь садить в него, в бугор этот, пули, а не в мишень, радуя и забавляя зрителей!».

На триста ярдов люди стреляли уже совсем серьёзно, дистанция обязывала. Все были сосредоточены, даже хмуры. Зрители немного притихли, чтобы не мешать стрелкам. И вот здесь уже результаты вызвали споры и ругань. Пришлось капитану даже направить быстро и специально созданную комиссию к мишеням, чтобы та, осмотрев их, подтвердила сигналы наблюдателей у мишеней.

«Е-с-с-с! Я вошёл в тройку! Вошёл! Пусть и разброс попаданий по всей поверхности доски, а не как у этого «дедка» с «кентуккийской». У этого уникума вообще все попадания можно накрыть двумя руками. Но! Я и не мню себя самым невъебенным стрелком. Мне, если захотеть подобного результата, работать и работать, и порох жечь не фунтами, а десятками фунтов. Но что запланировал, то и сделал! Интересно, дед будет радоваться успехам внука?».

Перед состязаниями с «короткостволом» пришлось сделать перерыв. Расслабиться, перевести дух. Да и жрать уже хотелось как из пушки! Этим они и занялись, отойдя к коновязи, где находились их кони: в сумках у них имелись бутерброды.

— У меня фляжка есть, будешь? — заговорщицки зашептал Пауль.

Гюнтер подумал и кивнул:

— Буду. Про револьверы я переживаю не так сильно, здесь я больше уверен в результате. Да и виски, если только пара глотков, только помогут делу, снимут остатки волнения, расслабят немного организм. А то на взводе себя чувствую.

Кид обратил внимание, что на них посматривают. По-разному: кто с недоверием, кто с раздражением, но всё-таки больше было тех, кто смотрел с одобрением. Даже улыбались им, подмигивали, а некоторые подходили, чтобы похлопать по плечам, похвалить, выразить восхищение навыками.

«Да, да… Мы молодцы, однозначно. Но дайте же отдохнуть, а?».

К ним подошёл и писарь Клаус. С некоторой опаской он посмотрел на Киршбаума и отчитался Гюнтеру по результатам ставок:

— Сейчас деньги заберёшь? Или потом, после окончания всех соревнований?

— Потом! — отмахнулся Кид, — Сейчас они мне ни к чему, только мешать будут. Да и большую сумму получать будет приятнее, не так ли?

Клаус удивился:

— А ты рассчитываешь победить и во втором части? Х-м-м… Интересно.

Когда писарь отошёл, Пауль сплюнул:

— Сморчок хитрожопый! Побежал на тебя ставить, а ведь ставки приняты и вносить деньги и игроков в список уже нельзя.

— Х-м-м… Но он же и есть — писарь! Хочу, пишу, хочу не пишу. И пишу — когда хочу и что хочу! — и они оба расхохотались.

Киршбаум признался:

— А ведь я тоже на тебя поставил. Встретил папашиного знакомого, занял у него десятку и поставил. Так что, не оплошай, дружище!

Новые «Ремингтоны», кроме Гюнтера, были ещё у троих стрелков. Они посматривали друга на друга с ревностью, а вот другие на них — с интересом. А кто-то и с завистью. И снова Кид стрелял последним. Он не обращал внимания на результаты соперников, бродил чуть в стороне в задумчивости. Настраивался.

Своей фронтальной стойкой и двуручным хватом он вновь вызвал интерес и пересуды людей: большинство стреляло по-старому, если можно так назвать — по дуэльному. Двадцать пять ярдов он прошёл уверенно, даже играючи. А ведь половина участников отсеялась именно здесь. Но что есть, то есть!

На пятидесяти ярдах отсеялись почти все. Лишь он и ещё один, фактурный серьёзный мужик, продолжили состязания. Гюнтер с удивлением смотрел, как противник, не торопясь, заряжает кавалерийский дульно-зарядный пистолет.

«Он же гладкоствольный, мать его! Как он собирается пулять из этого «карамультука» почти на пятьдесят метров? Да уж… Хорошо, хоть капсюльный, а не какой-нибудь кремнёвый!».

С аккуратно подстриженной бородой с изрядной проседью, в клетчатой короткой куртке и в суконных серых штанах, в высоких кавалерийских сапогах и в тирольской шляпе с пером, этот коренастый и невысокий мужчина, почему-то внушал уважение. Весь вид его говорил, что человек серьёзный, вдумчивый, опытный. Только вот несколько опереточная шляпа, выбивавшаяся, по мнению Кида, из образа, смотрелась странновато.

Гюнтер услышал шёпот Пауля, который подкрался со спины:

— Это Джозеф Пулавски. Он командир одного из десятков. Про него говорят, что строг, но справедлив. Хороший десятник. Только есть один недостаток… Он проводит времени в патрулях больше, чем все остальные. И десяток подобрался ему под стать.

— А больше времени — это сколько? — также шёпотом спросил Кид.

— Месяца два, а то и три в году. Тогда как другим и месяца много: ругаться и спорить начинают.

— Х-м-м… А почему он столько времени проводит в патруле? — было и впрямь странно, ведь у каждого милиционера есть свои домашние заботы и хлопоты.

— Так он небогат, и ферма его совсем небольшая. Хорошо, если акров сто земли имеется, — продолжал шептать Пауль.

— И что из этого? — по-прежнему не понимал Гюнтер.

— Как — что? Денег ему не хватает на жизнь, а у него жена и двое детей.

— Пауль, твою-то мать… Ты говори яснее, денег ему не хватает, это понятно. Тут многим денег не хватает, мне, к примеру. Получается, ему, наоборот, нужно больше времени заниматься своим хозяйством, чтобы концы с концами сводить, а он по округу с десятком шарится.

Киршбаум задумался, но потом с неуверенностью ответил:

— Может, он за вознаграждениями гоняется?

— За какими ещё вознаграждениями? — рассердился Кид.

— Блин! Ты, как с луны свалился, честное слово. За какими, за какими… За теми, что выплачивают плантаторы с Юга за поимку беглых рабов. Не слышал, что ли, что такие бывают?

«Вон оно чего! Точно, что-то слышал, но не придал значения: где я и где беглые рабы. То есть, отлавливает он этих рабов, а ему за это денежку платят. Ремесло такое, дурно пахнущее, стоит признать. Но, опять же, эти самые аболиционисты!».

Между тем «охотник за головами», зарядил свою «пушку» и небыстро прицелившись, бабахнул, выпустив клуб дыма из ствола. Из толпы зрителей донеслось:

«Опять попал!».

— Пауль! А сколько платят за беглых рабов? — шепнул назад Кид.

— А я знаю? Что-то такое слышал… Не то четверть стоимости, не то чуть больше. А ты чего, Кид, решил к нему в десяток податься? Да ну, нехорошее это дело, нечистое какое-то…

— Я ничего пока не надумал. Просто спросил…

«Четверть от стоимости раба. Х-м-м… Раб-мужчина сейчас стоит около полутора тысяч долларов, четверть, соответственно, триста семьдесят пять. Делим на десяток, ну так, чтобы примерно выходило. Тридцать семь долларов на каждого. Блин! Вроде и немного, но опять же… Когда в кармане пусто, то и тридцать семь долларов выглядят совсем по-другому. Да-да… «Одна старушка — десять копеек, а десять старушек — уже рупь!».

В голове Гюнтера, а сейчас именно Плехова сражались алчность с моралью и нравственностью. Аргументы одной стороны: рабство — зло, и, по крайней мере, помогать ему уж точно не надо. С другой стороны… С другой стороны… «Денег нет, но вы держитесь!» или «Деньги не пахнут!».

«Да пахнут деньги, ещё как пахнут, чего там… Воняют они иногда невыносимо. Опять же — такой бизнес в этой стране есть, как есть и занятие «охотник за головами». Пахнут оба «модус операнди» не фиалками!».

Вдруг вспыхнуло в голове ослепительной злобой:

«А аболиционисты? Отца вспомни, которого убили именно эти освободители рабов, любители негров!».

Вовсю воюя против рабства… А как ещё назвать действия, которые влекут потери как материальные, так и людские с обеих сторон? Именно войной и называется это. Причём аболиционисты ничего не имеют против «законтрактования» массы людей, просто сотен тысяч, а то и миллионов. Это когда вновь прибывшие переселенцы из Европы заключают контракт с разными мутными фирмами, и те отряжают их на работы, а то и напрямую сдают в аренду. В Нью-Йорке и Бостоне целые конторы есть, специализирующиеся на работу с контрактами.

Условия содержания там, а также тяжесть труда немногим отличается от того же рабства. Пусть это и на время, на определенный срок — от полугода до пяти лет, но в иных условиях и месяц покажется вечностью, да и платят там этим людям копейки, и чем дольше ты работаешь на компанию, тем больше ты оказываешься ей должен.

Башмаки, выданные со склада, порвал — покупай новые за свой счёт, то есть берёшь в долг в компании. При стоимости в городской лавке пары рабочих ботинок в два доллара, со склада выдают за три, а то и четыре доллара. То же самое касается и одежды. Хочешь жрать не только баланду в столовой, но и хоть иногда чего-нибудь вкусного, милости просим в лавку снова. И так изо дня в день. Хорошо, если человек, когда подходит к концу срок контракта, оказывается ничего не должным компании. Тогда счастливчику дорога — с голой жопой за ворота! Но чаще всё-таки долги есть, и они немалые. Там же всё продумано и поставлено на поток ради закабаления. Пиво? Виски? Пожалуйста! Девки? Вот, бордель к вашим услугам! И штрафы, штрафы, штрафы везде и всюду. За всё! Как в том анекдоте: «Не так сидишь! Не так свистишь!». Луи Армстронга «Шестнадцать тонн» слышали? Полагаете, что это страшная сказка? Ни хера подобного — самая что ни есть реальная обыденность!