taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 46)

Но для аболиционистов все это «законтрактованные»: свободные люди. Ну и впрямь — не рабы же они. Всё! Больше их ничто не интересует.

"Формализьм, бля!"

Да, ещё… «Проводники» те, что с «подземной железной дороги», живые люди. Они тоже хотят кушать и кушать повкуснее. Спать помягче и в тепле. И дом иметь хотят хороший. То есть, проводят всех этих рабов далеко не бесплатно. А так, как работа эта опасная, чреватая не только каторгой, но и виселицей, в работе своей готовы на всё. Вот как в случае с отцом Гюнтера. Так что, если вдруг Гюнтер встретит где-нибудь этих людей — рука не дрогнет, нажимая на спусковой крючок.

«Ладно! Я подумаю над этим завтра. А пока — успокоился, собрался. Оппонент последний выстрел сделал. Да как ловко, гад, положил!».

Кид вышел на огневой рубеж, постоял с опущенными руками, подышал, вентилируя лёгкие. Время не ограничено, никто сзади с секундомером не стоит. Вытащил, нацелился, задержал дыхание, потянул спуск. Чего тут сложного?

Однако сложность возникла: оба стрелка уложили все шесть выстрелов в мишень. И как быть? Решили перестреливать, только… Внутри мишени очертили круг, диаметром дюймов десять. Усложнили задачу, стал-быть. И вот здесь сыграло мастерство охотника за беглыми: он положил все свои пули в круг, а Гюнтер две — за границей круга. Мать твою!

«Хотя… Чего ты трепыхаешься? Ты выполнил все условия, выиграл пари: вошёл в десятку стрелков, вошёл в пятёрку стрелков, даже в тройку стрелков и то — вошёл!».

Стоя возле мишеней и разглядывая их, капитан Джонсон спросил у Кида:

— Ну, Майер, что ты ещё можешь нам показать? — грустновато вышло у капитана, честно говоря, обескураженно как-то.

Вмешался Киршбаум:

— Гюнтер! Покажи им, как ты стреляешь. Ну, на время!

Кид вздохнул, попросил всех отойти от мишени шагов на пятнадцать назад. Сменил барабан в револьвере, к удивлению присутствующих, повернулся к мишени спиной, встряхнул руки, размял пальцы. Выдох, поворот на сто восемьдесят…

— Бах-бах-бах-бах-бах-бах! — почти слились выстрелы в очередь.

И всё это — не стоя на месте, а двигаясь приставными шагами: влево-вправо, приседая на колено и снова двигаясь.

— М-да… Парень, тебе бы в цирке выступать! — покачал головой Джонсон.

Пулавски хмыкнул, ковыряя дырки в мишени:

— Разброс большой. Если бы мишень тоже двигалась, половина пуль ушла бы в воздух.

— Так и я только учусь! — пробормотал Гюнтер, вызвав почему-то взрыв смеха.

— Ну, если только учишься… — глубокомысленно покивал Пулавски, — То тогда простительно.

Они с Паулем уже шли к лошадям, всё же день двигался к вечеру, а им ещё ехать и ехать, когда Кида окликнул кто-то из тех самых остряков:

— Эй, парень! Стрелять ты умеешь, этого не отнять. А скажи-ка нам, на кой хрен ты возишь с собой этот длинный ножик? Если дров нарубить, так топор удобнее; хлеб порезать — обычный нож тоже куда лучше. Чего возить эту железяку? Или ты хочешь сказать, что ты что-то можешь ею сделать?

Гюнтер вздохнул: завершать суматошный день «сливом» не хотелось. Он остановил Пауля, который начал:

— Да у него дед — гусар, он их с детства учит…

Попросил того:

— Пауль! Пока я с Кайзера все сумки сниму, ты вот что сделай… Наруби в кустах прутьев с палец толщиной, длиной примерно в рост человека. Пару воткни в землю вот здесь, а ещё штук пять — вон там. Только там втыкай так, чтобы я мог рубить их на две стороны. Понял?

Глава 20

По вечерам на кухне Майеров хорошо. Уютно, спокойно, по-семейному. Это особенно отчётливо ощущается после почти двух недель «пахоты по-чёрному». Пахота здесь — и в прямом и переносном смысле. То есть, пахали землю и трудились при этом от рассвета до заката. Все трудились, без исключения.

Полей у Майеров не то, чтобы несметные пространства — у многих других жителей долины куда больше. Взять тех же Киршбаумов. Но всё-таки — почти восемьдесят гектаров земли вспахать, да не на тракторе «Кировец», или того пуще — «Джон Дир», а на волах, обычным трехлемешным плугом. А потом ещё и проборонить всё. Всё? Хрен там! Про посев забыли! Засеять подготовленную землю, это тоже не воробьям фигушки показывать, но после именно вспашки… Расслабуха!

Волов запрягали в упряжки по паре. Получилось четыре пары, и это — только своих волов. У Киршбаумов ещё взяли временно в аренду, вместе с пахарями. У тех-то и негров хватает, и арендаторы, несколько семей, есть.

Если кто читал «Поднятую целину» Шолохова, там хорошо про это написано. И про тяжкий труд с утра до вечера, в полусогнутом состоянии, и про гудящие к вечеру ноги, и про трясущиеся от натуги руки, и плечи, закаменевшие до крайности. И таки — да, тяжёлый дух свежевспаханной земли. Плехов, когда читал про это у Шолохова, никак понять не мог: ну чего там тяжёлого-то, чем может пахнуть свежевскопанная земля?

Оказывается, может. И действительно тяжкий дух от неё идёт. Поначалу-то незаметно, но, если ты, налегая всем телом на рукояти плуга, внимательно следя, чтобы плуг шёл ровно… По сторонам ровно: ни влево, ни вправо, а только по той черте, которая и нужна. Так ведь и за глубиной вспашки тоже следить надо. Оно-то как? Вроде и ограничитель на плуге стоит, но чуть проворонил — плуг то выходит из земли повыше, не обеспечивая должной глубины, то зарывается этим самым ограничителем, так что волам приходится лишний раз напрягаться, а сие животинам тоже не нравится — взрёвывают коротко и недовольно.

Так вот… Если всё это в кучу, да ещё и укоризненные взгляды Кати, которая погонщиком к нему встала, этот земляной дух уже часа через полтора так забивает ноздри, что кажется, что и воздуха в лёгких мало. А и потом голова дуреет, в глазах темнеет.

В общем, мяготка самая… И так — две недели! Особенно тяжко было первые несколько дней. Плехов в тушке Гюнтера уж и матерился про себя, и духом падал, вплотную подходя к тому порогу, когда хочется бросить рукояти плуга, выпрямится, тяжко потянув спину, набрать воздуха полную грудь и высказать всё, что думаешь по этому поводу. От души высказать, не стесняясь. А потом бросить всё на хрен, пойти, оседлать коня и уехать в лес, завалиться на мягкую травку полянки, слушать журчание близкого ручья и пение птиц…

Но что-то сдерживало. Сдерживало, а потом как-то и втянулся. Навыки-то у Гюнтера были, умел уже он это всё делать. А мышцы… А что — мышцы, они привыкают тоже. Да и Кейт одним своим присутствием сдерживала от всплеска недовольства, высказанного вовне.

После полей перешли к вспашке огорода. Но здесь уж — какие объёмы? Пять акров? Даже не смешно.

Сажали картошку… Здесь Плехов тоже для себя сделал отметочку: сажали непривычным для большинства россиян способом: лунки на штык лопаты, туда её, картошку эту, ну и, следующим рядом всё это закапывается. Нет, сажали, как садят русские селяне в двадцатом и двадцать первом веке, когда площади посадки достаточно большие. То есть, плугом взрывали неглубокую канавку, куда через равные промежутки бросалась семенная картошка, а потом это всё заравнивалось лёгкой бороной. Тоже расслабуха, если пахоту вспомнить.

А после этого все перешли к грядкам. Ну, как — всё? Дед Карл уже этим не занимался — не мужской труд. Дед Иоганн с дядькой Руди тоже вернулись в столярку, у них заказы «стоят». Вот остальные и перешли. Грядки эти у Майеров — длиннющие, метров по тридцать каждая. Тут и морковка-свёкла, и лук в огромных количествах, в не меньших количествах та же капуста рассадой, и прочая зелень-мелень. Кид как представил, как всё это женщинам поливать потом, да пропалывать, так сразу и возблагодарил себя за то, что согласился всё же на предложение десятника Пулавски войти в его десяток.

Да! Про табак забыл! Это тоже труд немалый, и его, табак то есть, женщинам нужно высадить в грунт. Рассада-то уже как бы не с февраля в ящиках по всем подоконникам в доме расставлена была. Везде, где солнечная сторона. И хорошо ещё, что посадки табака небольшие, только для себя и немного на продажу.

Про Пулавски… Здесь возникла непростая ситуация. Гюнтер не знал, что именно послужило тем грузиком, который перевесил чашу сомнения опытного десятника. То ли его неожиданное «выступление» со стрельбой, то ли те «образцово-показательные выступления» с саблей…

Когда Гюнтер снял всё лишнее с Кайзера, Пауль с помощью ещё нескольких парней помоложе уже управился с лозой. С горящим взглядом, пытаясь отдышаться от быстрой работы, Киршбаум спросил Кида:

— Посмотри, Гюнтер… Мы все правильно сделали?

Парень осмотрелся. Три прута стояли неподалёку друг от друга на расстоянии трёх метров. На дорожке, которую предполагалось преодолевать на коне, лоза была расставлена не совсем так, как хотел бы Плехов — расстояние между прутьями было маловатым, да и правые три и левые две лозы стояли довольно близко друг от друга: только чуть шире корпуса коня. Прикинув, присев и присмотревшись, Гюнтер про себя махнул рукой:

«Немного неудобно будет. Не шагом же коня пускать, чтобы успеть рубить и направо, и налево? Хотя… Пробовал я как-то и так тренироваться. Сориентируюсь по ходу рубки!».

Прицепил к поясу ножны с саблей, он подошёл поближе к торчащим прутьям, задумчиво оглядел, всё ли правильно. Размял плечи, покрутил головой, встряхнул кистями.

— С-ш-и-х-х! — сабля вылетела из ножен.