taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 44)

— По крайней мере, люди выпустят пар, развеются, станут добрее и сговорчивее. Вы, господин капитан, лучше посоветуйте, в какой десяток нам лучше проситься. Не так чтобы побольше дома сидеть, а так, чтобы многому научиться.

«Х-м-м… А кэп-то совсем по-другому на меня посмотрел! Зер гут, Вольдемар, зер гут!».

Глава 19

Когда они с капитаном приехали в упомянутое место, здесь уже ошивалось народа как бы не больше, чем было на собрании изначально. В первый момент Гюнтер удивился, но потом напомнил себе свои же слова:

«Развлечений у людей нет, здесь любой движухе рад будешь. К тому же полевые и разного рода прочие огородные работы ещё не начинались. Так что, по пути сюда народ позвал с собой друзей и знакомых. Скорее всего, ещё и расписали, что здесь состоится макание мордой в какашки одного наглого сопляка! Ну, бля… Так, спокойно, Ипполит, спокойно!».

Капитан не удивился указанному обстоятельству, хотя и поморщился с досадой: кроме самих милиционеров, в толпе уже виднелись и дамские лица, выделялись яркостью разнообразные наряды местных прелестниц.

А долинка представляла собой, довольно симпатичное место. Она, в общем-то, долинкой и не была, так как одна сторона её была тупиковой, упиралась в заросшую лесом невысокую горушку. С одного края в низинке тёк ручей, кое-где разливавшийся в небольшую речушку. Это сторона изрядно заросла кустарником. По другой стороне этой лощины тянулся красивый негустой лиственный лес.

«Хорошее место для пикника. Да здесь, скорее всего, это часто и происходит: вон даже лавки и столы кое-где вкопаны. Размеры… Х-м-м… В длину я бы сказал, метров триста, а в ширину… В ширину чуть поменьше ста!».

Погода тоже радовала: весна вступила в свои права, светило яркое, пока нежаркое солнышко, лёгкий ветерок, иногда пролетавший, шевелил начавшие распускаться листья на деревьях и кустах.

— А почему долина называется Чероки? — спросил он у Гюнтера.

— Да я откуда знаю? — пожал плечами тот.

Какой-то парень, стоявший неподалёку, ответил Гюнтеру:

— Говорят, что здесь раньше стойбище одного из племён Чероки было. Правда или нет — не знаю. А вы что же, в первый раз здесь, что ли?

Кид хмыкнул:

— Так, мы, вообще-то, по другую сторону от города живём, неподалёку от Байер-Хилла.

Байер-Хилл была небольшой деревушкой севернее усадьбы Киршбаумов. Получалось, что отсюда до фермы деда было миль двенадцать.

— Джентльмены! — обратился капитан к присутствующим, растянувшимся вокруг маленькими группками и группами побольше, — Как вам всем известно, присутствующий здесь Гюнтер Майер предложил пари, что в стрельбе из ружья и револьвера он войдёт в десятку лучших стрелков нашего милиционного отряда…

Кида вдруг осенило: пари! И он шёпотом обратился к другу:

— Пауль! У тебя есть деньги? Сколько? — в то, что у Киршбаума в карманах совсем пусто, как у него самого, Гюнтер не верил.

Приятель задумался:

— Ну, есть… Долларов пятнадцать вроде бы, а что?

«Неплохо! Просто в карманах завалялась месячная зарплата подённого рабочего!».

— Займи, а, будь другом? Хочу на себя поставить, а то совсем надоело, что без денег существую.

Пауль в сомнениях почесал голову, сдвинув шляпу:

— А ты уверен? Народ-то и вправду тёртый, здесь капитан не соврал.

— Да. Если что, должен буду. Ну же! — от нетерпения Кид даже начал приплясывать.

Киршбаум покопался по карманам, заглянул в седельную сумку, и в итоге высыпал в подставленную пригоршню друга кучку звонких монет. Здесь были серебряные «халфы», доллары, даже пара пятидолларовых монет была.

— Предлагаю провести всё следующим образом, — продолжил меж тем капитан, — Из винтовки или карабина стреляем с двух дистанций: на двести и на триста ярдов. Из револьвера, соответственно, на двадцать пять и пятьдесят ярдов.

«М-да уж… А дистанции-то ни хрена не детские! Я рассчитывал: из длинного — на двести максимум, а с короткого — метров на пятнадцать, двадцать пять. А здесь всё по-взрослому!».

Видно, Киршбаум тоже подумал о чём-то подобном, так как переспросил:

— Ты точно уверен? Всё-таки будешь ставить?

— Буду! — упрямо набычился Кид и громко обратился к присутствующим:

— Раз уж у нас здесь получаются не просто состязания, а пари, предлагаю ставки: на то, что я попаду в десятку лучших стрелков отряда, я ставлю три доллара. На то, что войду в пятёрку лучших — два доллара, ну и на «тройку» ставлю доллар. По каждому виду оружия. Кто поддержит?

Народ ещё больше оживился, начал переговариваться, спорить, посмеиваться. Образовывались новые кучки, люди обсуждали, раздумывали. Капитан Джонсон повернулся к Киду и негромко произнёс:

— А ты Майер — тот ещё жук. Но хоть хватило соображения ставить именно так. То есть, рискуешь, но меру знаешь.

Потом капитан окликнул того самого писаря Клауса:

— Мистер Качински! Прошу взять на себя приём ставок и подсчёт итогов, чтобы не случилось путаницы, споров и ругани.

Часть народа, держа в руках свежие доски для мишеней, проследовала на лошадях к дальнему краю долины. Парней не привлекали, понимая, что Майеру сейчас соревноваться, то есть настроиться нужно.

— Стреляем как? Лёжа, стоя, или с колена? — уточнил Кид у капитана.

Тот немного удивился, но чуть подумав, ответил:

— Да раньше как-то таких условий не было. Кому как удобнее, я думаю.

«Ага. Это есть — гут! Стоя на триста ярдов — здесь я бы не был уверен в хорошем результате. А с колена… А тем более — лёжа, чего не стрелять-то?».

Постепенно народ организовался. Выявилось тринадцать человек, желающих принять участие в стрельбе из «длинноствола» и семнадцать — в стрельбе из пистолетов и револьверов. Вероятных участников стрельбы на дальние дистанции, возможно, отпугивало то, что триста ярдов — это уже серьёзно. Даже — очень серьёзно! Для гладкоствола это была фактически запредельная дистанция, здесь опыт стрелка должен соответствовать качеству оружия. То есть, кто-то может, но далеко не всё, очень далеко.

Гюнтер искоса присматривался к соперникам. Почти у всех были разного рода штуцеры, только тройка стрелков держали в руках «Браун Бесс», а ещё один пожилой джентльмен — «кентуккийскую винтовку». Хотя ещё у одного парня Кид увидел «Энфильд».

— Прошу об одолжении, капитан! — обратился он к Джонсону, — Нельзя ли оставить меня на самый последний выход?

Кэп с интересом посмотрел на парня:

— Хочешь посмотреть, как другие стреляют? Посчитать свои шансы?

— Где-то так, сэр.

— Вообще-то, бросившему вызов полагается стрелять первым, но… Думаю, другие не будут против, — усмехнулся капитан.

Соперники выходили на огневой рубеж по трое. Стрелять полагалось пять раз. Забахали выстрелы, народ загомонил, обсуждая результаты: в толпе зрителей оказались пара подзорных труб и один бинокль. Для указания результатов на линии мишени находились три человека. Они скрывались в каком-то отсюда неразличимом укрытии, и после стрельбы осматривали мишени, подавали сигналы красным флажком. На дистанции двести ярдов отсеялись двое: один стрелок с «Браун Бесс», ворчавший на своё оружие, и что было немного удивительно, стрелок с хорошим английским пехотным штуцером. Последний не комментировал результат, лишь плюнув с досадой, отошёл к толпе зрителей.

Когда дошла очередь до Гюнтера, он постарался отрешиться от всего происходящего вокруг, был предельно собран и спокоен. Тщательно осмотрел патроны, называемые здесь картриджами…

«Ну, в полной мере их патронами и не назовёшь: нет металлической гильзы, делающей боеприпас унитарным. Вместо неё здесь пропитанная селитрой льняная тонкая ткань. Она и создаёт своеобразную гильзу. Вследствие этой пропитки ткань сгорает фактически без остатка. Но всё равно — копоть от сгоревшей ткани, нагар от дымного пороха — после каждой стрельбы требуется тщательно чистить и ствол оружия, и сам механизм!».

Гоняя у себя в голове такие вот околотехнические мысли, Гюнтер не давал эмоциям хоть сколько-то разрастись у себя внутри.

«Отводим рычаг, немного похожий на скобу Генри, вперёд и вниз. Часть замка тоже уходит вниз и открывается патронник. Отводим курок назад. Проверяем ствол. Вкладываем картридж в патронник, подаём рычаг назад и вверх. Отошедшая часть затвора возвращается на своё место, при этом передняя её часть, острая, так и называемая «гильотинка», отрезает «жопку» картриджа, давая искре капсюля доступ к пороху. На ниппель или штуцер… По-разному его называют, это западное отверстие или брандтрубку, надеваем капсюль и подушечкой пальца аккуратно, но плотно дожимаем его вперёд до упора. Всё, можно стрелять!».

Пять выстрелов, не торопясь, делая всё, спокойно, размерено. Ф-у-у-х-х… Можно выдохнуть и ждать результатов. Гюнтер, внешне безучастно, с карабином, уложенным на сгиб левой руки, дождался поднятия флажков у мишеней.

«Вот так-то, блядь! Все пять попаданий зафиксированы. А вы тут начали: сопляк, не сопляк, молокосос, малой. Про горшки чего-то вспомнили ещё. А вот — пиздык, и чего-то уже эти «матёрые» примолкли!».

— Ну что, Гюнтер, у части стрелков есть промахи. Так что, в десятку ты уже вошёл! — хлопнул его по плечу капитан, — Продолжаем состязания или ограничишься этим?

— Господин капитан. Народ хочет зрелища, и кто я такой, чтобы противиться воле народа? Вокс популли, вокс деи, как говорится. Да и деньги на кону не просто так стоят.