taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 37)

Генрих хмыкнул, покачал головой:

— Блин! Это сколько же пороха сгорит?!

Брат стрелял с удовольствием, но без того «затравного» интереса, который отличал и Гюнтера, и Киршбаума. Без восторга, в общем.

— Ну, получили детишки игрушки, позабыли обо всем! — подтрунивал он над ними.

— Заметь, Генрих! Игрушки наши — взрослые! — усмехался в ответ Пауль.

— Точно! — подхватил Кид, — А знаете, чем отличаются воины от детей?

И, дождавшись внимания парней, закончил:

— Тем, что у воинов письки большие и револьверы настоящие!

И с довольной усмешкой встретил их дружный хохот.

Глава 16

Неожиданным для Гюнтера стало то, что дед не имел ничего против, что парень фактически приватизировал себе вороного. У Кида все лучше получалось контачить с этим красивым животным, даже какое-то взаимопонимание стало получаться. Конь был с непростым характером, и лишнего никому не позволял. Даже на попытки приласкать, погладить, скалил зубы и отходил в сторону. А вот Гюнтеру позволялось потрепать его по шее, похлопать, или почесать морду. Еще Кайзер очень любил яблоки, и теперь в карманах парня всегда было два-три спелых фрукта.

Домочадцы отметили очередную странность у парня: теперь, выезжая на вороном для занятий в лес, Гюнтер всегда седлал коня и развешивал все имущество «по-боевому». Седло, седельные сумки, дополнительные сумки у задней луки седла, ольстры — справа под «Шарпса», слева — под дробовик. Даже саблю приторачивал к седлу слева сзади. На вопрос Генриха: «зачем?», ответил:

— Чтобы привыкали. Мы оба, и он, и я.

Брат хмыкнул и молча покрутил головой. Но дед, похоже, понимал Кида и был согласен.

Выезжая из усадьбы Майеров, Гюнтер спешивался и далее следовал бегом, поначалу держась за рожок седла. Потом по мере привыкания к нагрузке, держаться перестал, просто бежал рядом, иногда вырываясь вперед. Он заметил, что коню это по какой-то причине не нравилось, и тот ускорял рысь, обязательно выравниваясь с хозяином. Это стало для них чем-то сродни игре. В догонялки, то есть.

Кид чувствовал эмоции животного, старался передавать тому свои. Как у него получалось последнее, пока было непонятно, но он полагал, что постепенно они научатся понимать друг друга без слов и жестов.

Умный коняга терпеть не мог рядом с собой кого-то, у кого в руках был кнут или плеть, и сразу же показывал свой норов. Поэтому Гюнтер подаренную дедом плетку держал в сумке или засовывал за голенище сапога, просто чтобы была и у посторонних не возникало вопросов.

Пауль и Генрих нашли Кида в лощинке, где тот был занят рукоделием. Кайзер пасся неподалеку, но негромким ржанием подал ему весть, что у них гости. Киршбаум с опаской покосился на вороного, спрыгнул с лошади и пробурчал:

— Хороший у тебя конь, Кидди.

Гюнтер согласно кивнул:

— Хороший, но будет еще лучше: когда мы с ним совсем друг к другу притремся.

Генрих сидел в седле, с интересом разглядывая, пытался понять, чем занимается брат.

— А ты что же, Гюнтер, в куличики решил поиграть? — засмеялся Пауль.

— Угу, в куличики. Только сразу предупреждаю: я вам свои куличики не дам, даже не просите! Если надо, лепите сами.

Занят был Гюнтер тем, что из песка и глины, что набирал из протекавшего здесь ручья, лепил «блинчики». Только блинчики были не простые, а с ушком. Диаметром его изделия были примерно десять – двенадцать сантиметров. Их уже изрядно лежало вокруг по камням, сушилось.

— Да ты объясни толком, чего ты опять придумал? — Генрих внимательно следил за действиями брата.

— Чего, чего… А самим догадаться трудно? Это же головой работать надо, да?

Кид сполоснул руки в воде, тщательно вытер их старым полотенцем, предусмотрительно захваченным из дома. Взяв три уже подсохших «блинчика», отошел к кустам метрах в десяти и аккуратно развешал «блины», ушками надевая их на сучки. Проверил, не спадут ли случайно, и вернулся к парням.

— Смотрите сами. Оп-па! — он выхватил револьвер из кобуры и с двух рук расстрелял «блины»-мишени.

Вздрогнув от неожиданных выстрелов, Пауль покачал головой:

— Теперь понятно. А ловко у тебя уже выходит!

— Да где там ловко?! — с досадой плюнул Кид, — Это, можно сказать, сейчас случайно так вышло. Чаще я промахиваюсь. Да и на эти три мишени я потратил шесть выстрелов. Так что… Хреново! Пока хреново. Но я работаю над этим.

— Это… А можно я с тобой буду тренироваться? — почесал затылок Киршбаум.

— Я тоже хочу попробовать! — подхватил Генрих.

— Тогда лепите куличики. Я же сразу сказал, что свои не дам! — пробурчал Гюнтер, — И это… Пауль, ты не обижайся, но если хочешь заниматься вместе со мной… В общем, с тебя порох и свинец. А то я свой запас скоро расстреляю. Потом как-нибудь сочтемся.

Киршбаум был согласен.

«Ну да, что ему папашу на порох и свинец не развести бы? Там деньги особо не считают. Да и какие это для них затраты? А так балбес Пауль занят нормальным делом и не отчебучит чего-нибудь нехорошего!».

Так и повелось: когда у братьев находилось свободное время, они уезжали на полянку в лесу. Киршбаум был, конечно, с ними. А чтобы не пропустить эту поездку, Паулю приходилось практически постоянно торчать у Майеров, даже иногда помогая братьям в труде и заботах, чтобы они могли побыстрее освободиться. Правда, трудиться приятель не любил и больше болтался рядом, разглагольствуя о разном. В основном о бабах.

Свои мысли бабка Гретта не озвучивала, но никогда не отказывала Киршбауму в желании подхарчиться, когда Майеры усаживались на обед. Остальные родственники приняли это молча.

— Ты скоро здесь совсем своим станешь! — посмеивался Генрих над приятелем, — Даже место свое уже за столом имеешь.

— Да, да… Девкам нашим это тоже нравится! — усмехнулся Кид и покосился на Пауля, — Особенно одной норовливой «кобылке». Так, глядишь, и оженят тебя, зятьком нашим станешь.

Пауль дурашливо заблажил:

— Не-не-не… Я не согласный! Не хочу жениться. Рано мне еще, мал я.

— Говоришь, мал, а сам хвастался, что «женилка» уже давно выросла, даже похвалялся размерами, — не согласился Гюнтер.

— Когда это я похвалялся размерами? — возмутился Киршбаум, — Я, может, и доволен размерами, но размахивать Биг-диком перед парнями? Я же не извращенец какой-нибудь!

— А я и не говорил, что ты им перед нами размахивал. Похваляться можно же и на словах! — Кид перевел взгляд на брата, — Ты погляди, Генрих, он своему пенису даже кличку придумал — Биг-дик. Лелеет его, наверное, и холит, гордится им.

Они рассмеялись, но потом Киршбаум высказался:

— А почему я его не должен лелеять и холить? Это, может быть, самое дорогое для меня? И еще, Гюнтер, желание или не желание жениться, оно не от того вырос или не вырос твой пенис. Оно в голове, а не в пенисе.

«Ишь ты! А Пауль еще и думать умеет, оказывается?».

Хозяйственный и рукастый Генрих предложил немного обжигать мишени в костре, и теперь при попадании, они разлетались мелкими осколками. Это было интереснее, чем просто разваливающиеся от удара «куличики».

Гюнтер назло брату предложил брать с собой и учебные клинки, спарринговаться для смены деятельности. Генрих уже немало потерпел от Кида и встретил это предложение с неудовольствием, но потом все же согласился. Вот и морщились парни, почесывая синяки и шишки, наставленные им соперником. Но тому тоже попадало нередко, так что в целом они были квиты.

Кид показал парням и рубку лозы, как помнил ее по прежнему сну. Сначала пешком, а потом, когда стало немного получаться, и верхом на коне, двигаясь неспешной рысью.

Как-то раз, когда Генрих не смог поехать с ними, Гюнтер спросил у Пауля:

— Дружище… А что там с тем вопросом? Ты мне обещал.

Киршбаум недовольно сморщился, нехотя ответил:

— Думаешь там все просто? Э, нет. Мы же не насиловать девок собрались. Хоть я их уже и не раз… Но договорится же нужно, а там… Говорил я с ними, с некоторыми. Хихикают дурочки, но пока не соглашаются.

— А чего так? — насупился Кид.

— Чего, чего… Мал, говорят, ты еще. Стесняются они. Но ничего… Я все-таки их дожму. Но, опять же, надо как-то продумать все, и время, и место выбрать. Они же тоже без дела не сидят, все время заняты. Да и тишком же все это надо обстряпать, чтобы не узнал кто, кому знать вовсе не нужно. А то донесут моей мамаше и будем мы с тобой иметь грустный вид и кучу неприятностей!

Генрих и Гюнтер не зря посмеивались над Паулем, угрожая тому женитьбой на их родственницах. Было заметно, что присутствие Киршбаума нравилось и Марте, и Кейтрин. Девушки частенько розовели щечками, становились оживленными и говорливыми. Как-то Кид услышал, что тетя Сюзи негромко выговаривала Марте о необходимости быть более сдержанной и не показывать посторонним свой интерес к парню. Неприлично это!

Сам Киршбаум, надо отдать ему должное, никаких действий по переводу знакомства в более близкие отношения с девушками не предпринимал. А его внешне доброжелательное отношение и невинные комплименты… Кто же виноват, что девчонки воспринимают их по-своему?

Но наедине с Кидом Пауль нередко прицокивал языком, оценивая издалека, что одну сестру, что другую, и бурчал, что красотки каких поискать! Потом спросил у Гюнтера:

— А ты с Кэтти разговаривал? Ну, как тогда договаривались, что получилось-то?

Кид, не желая того, смутился, вспомнив, чем завершился разговор с девушкой, но ответил неопределенно: