taramans – Дикси. Рейнджер (страница 21)

— Да не защищаю я его! — возмутился Генрих, — Пауль — скотина, конечно же, но… Не невеста же она тебе и не жена! Чего ты взвился-то?

Но Гюнтер, не слушая брата, соскочил с воза и, отбежав в сторону, принялся кнутом с яростью полосовать придорожные кусты, шипя под нос разнообразные ругательства. Однако немецкий язык все же довольно беден на это дело, и, поймав себя на мысли, что он уже повторяется… Да как бы не по третьему разу! Кид немного остыл.

— Тьфу… — сплевывал он какие-то ошметки листвы, попавшей в рот.

— Ну вот… — кивнул удовлетворенно Генрих, — А то, вишь, ты, взъярился как. Да успокойся ты! Как говорят, распечатанный бутон — он даже более сладок. Девка, как говорят, во вкус входит, ну и… Толку, в общем, больше!

Гюнтер снова закурил, помолчал, но потом выругался и спросил:

— Знаток! Ну а ты что же… Не пробовал к этой сладости подкатить?

Генрих смутился, но быстро оправился, посмотрел на брата с вызовом:

— А у меня денег нет, Кидди… Точнее, может, и нашел бы, да эта Рыжая ведь за пару квотеров к себе не подпустит, разбаловали вы ее. А больше тратить… Не-е-е… Я лучше, на что иное эти деньги пущу!

— Жадный, значит… — кивнул Гюнтер.

— Да не жадный я, а… Хозяйственный, пусть будет — прижимистый! — засмеялся Генрих.

Ни в этот, ни в последующие дни покоса, Гюнтер старался даже не смотреть в сторону Гленны.

«Чего-то у меня все не так и не туда!» — размышлял вечером Гюнтер.

«Нет, так-то я вроде бы и влился в эту жизнь, пусть и как-то криво, вызывая недоумение, удивление, а подчас и досаду с раздражением у окружающих. Но все равно… С бабами вот… Хотя тоже — то пусто, то густо! И тетка чего-то «динамо» крутит, а про Гленну и вспоминать не хочется. И ведь чего я ее взревновал, если рассудить трезво? Зачем и почему — непонятно. Но есть такое, есть. Да и прочее… Вон, обещаний по поводу лечения, сколько надавал, а ведь надо выполнять, если пустомелей прослыть не хочется. И как-то совсем с этими приключениями позабыл мониторить ситуацию в стране, а ведь планировал посещать библиотеку, читать там газеты, раз на ферме деда «печатного слова» днем с огнем не сыщешь. Нет, видно и впрямь нужно что-то вроде тайм-менеджмента вспоминать, планировать свою жизнь на каждый день, а то все мимо пройдет!».

Машинку, которая «Зингер», они все-таки собрали и даже запустили. Ну, как — они? Они с дядькой Руди два дня валандались с этим дурацким механизмом, но то ли руки у них росли не оттуда, откуда надо, то ли еще какая причина… А потом Генрих, глядя на их мучения, взял да и привел в мастерскую Лиама, брата этой… Тьфу ты, прости господи, Рыжей.

Ирландец, несмотря на то что кузнец был так себе, но чего-то куда-то посмотрел, похмыкал, побурчал чего-то себе под нос, потом что-то отвернул немного, что-то — наоборот — затянул, поглядывая в «умную книжку», что-то поправил… И — свершилось чудо! Эта сноповязалка заработала. Переглянувшись с дядькой, они отрядили именно Лиама на объяснение принципов работы этой «шайтан-машины» женщинам.

«М-да… Отрядили Лиама, а сами — «затихарились», дабы не подвергнуться репрессиям!».

Но видно брат Рыжей и там справился вполне. По крайней мере, бить Гюнтера и Рудольфа никто не пришел, а у женщин вдруг стало резко не хватать времени ни на что.

«Ну, это так — пока не наиграются новой игрушкой, не перейдут в рабочий режим, будут тренироваться «на кошках»!».

За очередным ужином, все женщины, чуть не хором, поблагодарили Гюнтера за богатые и многочисленные подарки и — отдельно — за машинку. Улучив все же момент, встретив тетушку Сюзанну в коридоре… Нет, вовсе не то, о чем можно было подумать! Кид поинтересовался самочувствием бабки Гретты. Улыбка пропала с лица женщины, и она, покачав головой, ответила, что все плохо.

— Так все-таки, может быть, я…

Раздраженно тетя всплеснула руками:

— Да я сколько раз уже ей предлагала, уговаривала! Уперлась, и ни в какую. Она тебя и впрямь считает одержимым бесами. Совсем уже…

Тетушка придержала готовые сорваться с языка слова: оно и правда, какая бы вредная старушка ни была, а все же — матушка ее.

— Она, похоже, сама помирать вознамерилась. И что здесь можно сделать, я не знаю. Я уже и пастора привозила, думала, он с ней поговорит, но…

Потом Сюзанна сменила тему, как рукой отмахнулась и уже с улыбкой произнесла:

— А тебе еще раз спасибо за все твои подарки! Ты даже не представляешь, насколько они ко времени. Я имею в виду будущую свадьбу Кейти.

Потом вдруг потянулась и чмокнула парня в щеку, но быстро отпрянула, когда он решил ухватить ее за талию, и ретировалась.

«Ну что такое, в самом деле? Что это за игры такие? Вроде бы взрослая женщина, а ведет себя, как…».

Утром, когда он, заканчивая делать зарядку, выполнял последние связки с саблей, из-за угла сарая показались Генрих с… Паулем Киршбаумом.

— Ах ты, сучка крашен-н-а-а! — протянул почему-то по-русски Кид и, улыбаясь, пошел навстречу «другу».

Видимо, что-то в его улыбке не понравилось ни Паулю, ни Генриху, отчего первый, стерев несмелую улыбку с лица, стал пятиться, а брат, раскинув руки, встал между Гюнтером и Киршбаумом.

— Гюнтер! Ты совсем сошел с ума?! — ахнул Хайни, — Брось саблю, брат!

С недоумением посмотрев на оружие в своей правой руке, Кид засмеялся, откинул саблю в сторону и ответил:

— Да я ему и так ебальник сверну! Ну, иди-ка ко мне, дружище Пауль…

И только спустя секунду понял, что опять говорил по-русски. Генрих попытался заступить ему дорогу, но Кид, ловко увернувшись от расставленных рук брата, рванул к Киршбауму и вмазал тому по «смазливой моське». Удар у «ревнивца» получился не очень: и поторопился, и Пауль постарался увернуться.

— Кид! — завопил Пауль, — Ты совсем сбрендил?

Но следующая его тирада была прервана более удачной попыткой Гюнтера. «Друг» отпрыгнул в сторону и вытирая кровь с разбитых губ, прошипел:

— Ах ты та-а-а-к…

— Бум-с! — в ухе Гюнтера что-то противно, мелко и тонко зазвенело, а голову накрыло толстым одеялом ярости.

Последующие несколько минут Кид был явно не в себе. Они с приятелем прыгали, орали, махали руками, как ветряная мельница крыльями. Драка была хоть и яростной, но предельно бестолковой. Несмотря на всю его подготовку, все его старания по приведению тела «к бою и походу», ранее отработанные удары и связки куда-то вмиг улетучились. Осталась дурацкая неумелая драка деревенских подростков.

— Бам-с! — в очередной раз прилетело по голове откуда-то сбоку, и тело как-то само пошло, пошло в сторону, чтобы через мгновение, споткнувшись обо что-то, повалиться на задницу.

— П-ф-ф-ф… — удар земной поверхностью по пятой точке вышиб весь воздух из легких.

В голове парня мутилось, звенело, а в глазах все плыло и качалось. И все никак не удавалось восстановить сбитое дыхание, воздуха не хватало, и он с сипом прорывался в грудь. Крепко зажмурив один глаз и прищурив другой, Гюнтер смог разглядеть покачивавшегося метрах в пяти от него Киршбаума. Противник хоть и качался, и не совсем твердо стоял на ногах, но — стоял же! Кид попытался встать, чтобы исправить ситуацию, однако руки почему-то враз стали слабыми, а ноги все норовили сложиться в коленях. Явное предательство, мать иху так, конечностей этих!

«Обидно! Несмотря на все мои занятия… Х-м-м… А чего ты хотел: Пауль все же на два года старше, килограммов на десять тяжелее, на полголовы выше. «Махалки» у него, следовательно, подлиннее. Да и слабаком он никогда не был, драный всеми чертями, этот Киршбаум. Нет, надо включать в программу занятий и мордобой тоже!».

Киршбаум, как будто удостоверившись в том, что противная сторона продолжить бой возможности не имеет, осел на землю там, где и стоял.

— Ой, дурак! Вот же где безумец… — с трудом переводя дыхание, протянул тот, — Ты чего… Ты с чего это на меня так налетел-то?

— А то ты не знаешь… — просипел в ответ Гюнтер.

Пауль смутился и промолчал. Генрих тягуче сплюнул, с шумом выдохнул и присел рядом с братом. Только сейчас Кид обратил внимание, что и у Хайни губы были тоже разбиты, а левое ухо, изрядно оттопыренное, стремительно распухало.

— О как! А тебе-то от кого прилетело? — спросил Гюнтер.

— А я знаю? — с обидой в голосе ответил тот, — Вот так и разнимай вас, двух идиотов. Машете руками не глядя…

— Ну да… Это дело такое: двое в драку, третий — в сраку! — как мог, перевел на немецкий знакомую с детства поговорку Кид.

— Как? Третий — в сраку? — переспросил Пауль, а потом, морщась и потирая бок, рассмеялся: поначалу меленько, кривясь от боли в пострадавшей физиономии, потом погромче, и, в конце концов, расхохотался от души.

За ним, еще поглядывая на брата, рассмеялся Генрих. Последним, следуя за парнями, засмеялся непонятно отчего и сам Гюнтер. Немного успокоившись, Пауль обратился к Генриху:

— Хайни! Ну согласись, этот засранец в последнее время совсем на голову стал плох: творит невесть что, в драку лезет по малейшему, самому никчемному поводу.

Генрих кивнул предательски-соглашательски, но Кид вновь насупился:

— Вот даже не начинай, Пауль! И ты тоже… Нечего здесь кивать.

Брат вздохнул:

— У тебя рубаха порвана, — ткнул пальцем в плечо Гюнтера.

— Рубаха? — возмутился Пауль, — Да у меня вон… Кровью все забрызгано, вся одежда… Я как домой теперь поеду?

— Пойдём к ручью! — предложил Кид, — Там умоемся, одежду приведем в порядок.