Тар Алексин – Пока город спит: страшные «сказки» (страница 2)
А взрослые обсуждали что-то у входа, дети кричали – всё, как всегда.
После прогулки раздевалка наполнялась влажным запахом снега и голосами. Варежки валялись под скамейками, застёжки на куртках упорно не слушались – всё повторялось изо дня в день.
Девочка с косичками упала прямо на пол и, не поднимаясь, зарыдала:
– Я опять упала! Снова больно…!
Воспитательница устало смотрела на детей, в коридоре толкались остальные, кто-то тянул руку к батарее – «горячо!».
– Осторожнее! – прикрикнула она, – сейчас набьёте себе шишек!
В этот момент няня, третий раз помогая снять кому-то комбинезон, вдруг зло выдохнула:
– Да тут хоть ангела поставь, всё равно кто-нибудь да упадёт!
– Ты бы лучше за детьми смотрела, – не выдержала воспитательница, – у меня одной глаза, что ли?
– Сама смотри, я тут и так за двоих работаю! – буркнула няня, не оборачиваясь.
На секунду в раздевалке стало чуть тише: кто-то испугался резких голосов взрослых, кто-то наоборот, только сильнее заплакал.
Воспитательница, уставившись в окно, повторяла механически:
– Быстрее, быстрее, сейчас обед! Не копайтесь, всем мыть руки!
За дверью слышался глухой спор: нянечка бурчала, что дети опять натоптали, а в кладовке закончились тряпки.
Кто-то из детей с тоской заглядывал на кухню, где уже разливали суп.
Всё, как всегда: одни потеряли варежку, другие жалуются на холод, третьи запутались в своей одежде.
Но никто из взрослых не приглядывался: воспитательница устало гнала всех к столу, няня ругалась из коридора за грязь, а на детские жалобы и вопросы просто не хватало ни сил, ни желания отвечать.
– Я не буду есть! – возмущалась Лена, но воспитательница устало отвечала:
– Все будут, потом мультик включу.
В группе, пока взрослые спорили у двери, дети переговаривались шёпотом:
– Мама сказала, если ещё раз приду с синяком, в другой садик переведёт.
– А меня вчера наказали – не дали на горку пойти, только потому что носки промокли.
На стене – криво повешенный термометр: ртуть едва поднималась до «двадцати», а окно опять промерзло так, что на стекле выросли снежные узоры. А на батарее сушились варежки, над батареей висел рисунок с порванным уголком.
После обеда дети ложились на дневной сон.
Перед сном малыши часто тянули время – кто-то просил попить, кто-то требовал рассказать сказку или просто держать за руку, пока не уснёт. Но руки у взрослых были заняты: одна меняла простыни, другая вытирала стол. Поэтому дети учились засыпать сами – слушая, как тихо шуршит под подушкой «домовой», о котором рассказывали старшие.
Воспитательница и нянечка шептались в коридоре – одна жаловалась на зарплату, вторая ворчала, что опять пришлось брать смену вместо заболевшего.
– Надо бы лампу новую, – говорила няня, – уже третий день моргает, да всем всё равно.
– Да тут всем всё равно, – тихо смеялась воспитательница, – пока совсем что-нибудь не случится…
Из-под кровати выглядывал мячик, кто-то сопел в углу, кто-то тихонько плакал в подушку, но взрослые не оборачивались.
После дневного сна в группе снова начиналась привычная суета: дети капризничали, не хотели одеваться. Воспитательница, устало глядя на часы, напоминала – «Поторопитесь, родители ждут!»
Вечерний свет пробивался через мутные окна, стены тянулись синими тенями. Мальчик, у которого утром были синяки на руках, теперь сидел в углу, ковыряя носком старый ковёр. Девочка из-под стола прятала порванную куклу – «Мама ругать не будет, если не заметит».
Родители приходили постепенно, будто неохотно возвращаясь в этот микромир тягучей усталости. В раздевалке – запах мокрого снега, приглушённые голоса. Варежки, шарфы, игрушки – здесь всегда что-то забывают.
Воспитательница медленно закрыла дневник, натянула пуховик, на секунду прислушалась к детским голосам – и, как всегда, устало выдохнула: «Всё, до завтра».
Когда последние дети и взрослые покинули садик, в группе осталось только жёлтое пятно лампы на стене, да тень старого шкафа, похожая на огромного, сутулого домового.
Так проходил ещё один обычный день в «тихом уголке». И никто не знал, что тревога внутри каждого – и у детей, и у взрослых – уже стала частью здешней жизни.
На следующий день всё повторялось почти дословно: утро, раздевалка, скучные разговоры, затхлый воздух. Но теперь Марина уже не останавливалась в коридоре – она, как и другие, спешила уйти, чтобы не слышать, как кто-то снова плачет в раздевалке, прося маму забрать пораньше.
В группе с утра стояла привычная полутень, только сегодня воздух был тяжелее обычного. Дети, притихшие и смурные, возились с игрушками, спорили из-за конструктора, кто-то тихо скулил в углу, уткнувшись в подушку.
Воспитательница зашла позже – с покрасневшими глазами, с привычной усталостью во всём теле, будто ночь была без сна. На столе осталась вчерашняя крошка, на окне – свежий иней.
– Игрушки на место! – её голос с утра был резким, но больше в нём слышалась не злость, а пустота.
В группе никто особо не слушал – одни строили башню из кубиков, другие тихо дёргали друг друга за рукава, третьи просто сидели у батареи и смотрели, как по стеклу ползут капли. Лена, та самая тихая, сегодня сидела отдельно, прижимая к себе куклу без руки.
– Можно домой?.. – спросила она едва слышно.
– Все домой захотели! – буркнула воспитательница, даже не посмотрев.
В коридоре мялась няня, жаловалась сменщице, что опять «наследили» в прихожей, а уборка – «только на мне одной, как всегда». Через стену доносились ленивые голоса про «зарплаты, которые не платят вовремя», и «болеющих детей».
Когда пришло время на горшки, воспитательница выдохнула:
– Не шумим, быстро строимся, кто не успеет – на улицу не выйдет!
Дети волоклись по коридору цепочкой. С одной стороны, хныкали, с другой – толкались в дверях. Мальчик с разбитой губой сидел в углу и молчал.
На прогулке малыши разбрелись по двору: снежки летят в спины и лица, шарфы всё время сползают с плеч, варежки теряются уже через пять минут. Воспитательница стояла у крыльца, уткнувшись в телефон, изредка бросая:
– Не бегайте! Не лезьте за домик!
Няня пошла курить за угол – все об этом знали, только никто не удивлялся.
Сегодня ветер был особенно злющий, снег лип к рукавам. За верандой опять копалась Лена, в другой стороне мальчишки спорили из-за лопатки.
– Опять подерутся, – пробурчала воспитательница себе под нос, не отрываясь от экрана.
Когда на улице стало совсем холодно, воспитательница позвала всех обратно. В раздевалке началась привычная суматоха. Шапки валялись под скамейками, куртки путались в рукавах, у батареи крутился малыш, пытаясь согреть ладони.
– Быстрее! Сейчас обед остынет! – подгоняла няня.
Тишину за столом нарушали только цоканье ложек и вялые движения рук – казалось, даже еда уставала вместе с детьми.
Когда солнце садилось, а в группе становилось особенно тихо, дети почему-то начинали шептаться не только о садике, но и о том, что ждёт их дома.
– А у тебя домовой игрушки забирал? – спросила вдруг Лена у мальчика постарше, пока они собирали разбросанные кубики.
– Нет… Но бабушка говорит, если не прибирать, он может не только в садике забрать, но и домой прийти.
– Прямо домой?
– Ага. Даже ночью. У Кати однажды слоник пропал – она плакала, а бабушка сказала: сама виновата, не убрала игрушки.
– А если спрятать игрушку под подушку, он не найдёт? – спросил малыш помладше.
– Всё равно найдёт. Он такой – если решит забрать, заберёт. Только лучше порядок держать, тогда не тронет.
– А у меня одна кукла сама потерялась. Мама сказала – это домовой забрал, потому что я ругалась и не хотела убирать в комнате, – тихо добавила девочка, прижимая к себе мишку.
– Надо всё складывать, – твёрдо сказал мальчик. – Иначе потом ни одной игрушки не останется.
Дети смотрели в сторону окна, где вечерние тени уже начали сливаться с углами комнаты. И никто не знал, что страшнее – домовой в садике или тот, что может прийти домой, если забыть навести порядок и перестать слушаться взрослых.
Вечером родители забирали детей почти молча – усталость была во всех жестах, никто не спрашивал ни про синяки, ни про ссадины. Марина, забирая сына, кивнула воспитательнице и ничего не сказала.