Тар Алексин – Пока город спит: страшные «сказки» (страница 3)
В группе к вечеру остались только жёлтый свет лампы, забытая игрушка под шкафом и мокрые варежки на батарее.
Кто-то из малышей, собирая свои вещи, прошептал:
– Домовой опять ночью придёт…
Но никто не слушал.
Всё той же вязкой зимой за окном медленно гас свет в окнах, с улицы доносился глухой лай, на стекле медленно намерзал очередной узор. В этом садике дни тянулись один за другим – похожие друг на друга, будто их нарочно кто-то складывал в длинную, бесконечную ленту.
Утро снова встречало холодом и запахом манной каши. Всё те же очереди у скамеек, тот же сумбур – день не отличался от вчерашнего.
После дневного сна дети, ещё не проснувшись до конца, нехотя тянулись к вешалкам. Все вяло суетились, ища одежду, а в раздевалке становилось всё теснее и жарче. Няня ворчала про мокрые шапки, воспитательница устало подгоняла:
– Быстрее, быстрее, сейчас опоздаем на улицу! Кто не успеет – останется в группе!
Все, как всегда, вывалились во двор гурьбой. Ветер гнал по площадке снежную пыль, дети тут же разбежались: одни к ледяной горке, другие в домик, кто-то остался возле крыльца. Лена с подругой лепили комочки из грязного снега, мальчики спорили, кто займёт качели первым.
Воспитательница стоя у входа и кутаясь в пуховик, иногда окликала самых разбегающихся:
– За ворота не ходить! На горке не толкаться! Игрушки не терять!
Няня снова ушла «на минутку» – покурить за угол, как и всегда.
На площадке всё было привычно. Возня, смех, крики – за этим мало кто замечал, что сегодня снег лип сильнее обычного, и ветер пробирал сильнее.
Прошло словно бы очень много времени, когда воспитательница, наконец, скомандовала:
– Всё, заходим! Сейчас холодно, быстро раздеваемся, мыть руки!
Она привычно пересчитывала всех по головам, смотрела, кто уже успел сбросить ботинки и шапку…
– Один, два, три… десять, одиннадцать…
И нахмурилась.
– Где Серёжа? – спросила уже громче.
Дети переглянулись, кто-то пожал плечами, другие даже не услышали – раздавался привычный гул, капли падали с варежек, доносились голоса:
– У меня пуговица оторвалась!
– А у меня варежка пропала!
Воспитательница выглянула в коридор, растерянно оглядела пустые вешалки, потом надела пальто, накинула платок, быстро обулась и вышла на улицу – взгляд цеплялся за детскую площадку, за домик, за сугробы. Серёжи нигде не было.
– Вы не видели Серёжу? – спросила она у нянечки, та, пожав плечами, вышла за ней.
Вместе они обошли площадку, заглянули за сарай, за сугробы, где обычно дети прятались. И только возле деревянного домика, в самом углу, заметили неровный след на снегу и шарф, перекинутый через железный поручень.
– Серёжа… – голос у воспитательницы дрогнул.
Мальчик лежал на боку, лицо его было белое, шарф туго затянут.
В этот момент всё замедлилось: нянечка побежала за телефоном, дети сбились в кучу у окна, некоторые заплакали, остальные замерли – никто не понимал до конца, что случилось, но все уже чувствовали: теперь в этом садике что-то навсегда сломалось.
Воспитательница дрожащими руками сняла шарф, пыталась привести мальчика в чувство, няня звонила в скорую.
В группе воцарилась звенящая тишина. Мальчики и девочки смотрели на взрослую растерянность – и никто не осмеливался нарушить её ни словом, ни движением.
Когда родителей стали вызывать по одному, все молчали.
Вечером, уже дома, Марина впервые за долгое время не смогла ни о чём расспрашивать сына. В голове крутились только два слова: «Не досчитались…».
В подъезде, на лестничной площадке, кто-то вполголоса говорил в телефон, другие обсуждали между собой:
– Да что там говорить, у всех садики такие. Зарплаты копейки, вот и работают абы как.
– Ну да, а дети при чём?
– Все виноваты, но никто не виноват… – шёпотом подытожил кто-то на лестнице. – Вот только дети ни при чём.
Остальные промолчали, и разговор быстро затих.
После того дня детский сад закрыли – на несколько дней, может, на неделю. По коридорам ходили строгие женщины в тёмных пальто, приезжали люди с блокнотами, изредка появлялись чужие, непривычные лица. Дети остались дома, и даже взрослые теперь говорили тише, не обсуждали происшествие в голос, а только шептались между собой на кухнях.
В это же время воспитательница, сидя на кухне в темноте, думала, что теперь её тоже никто не слушает: ни заведующая, ни родители, ни даже собственная совесть. Она перебирала в голове, что можно было сделать иначе – но в этом списке не было конца.
Позже, когда шли разборки, заведующая только кивала: «Никто не виноват лично, все просто устали, не справились, у всех такое случается…».
Когда, наконец, садик снова открылся, всё было не так, как прежде. Родители держали детей за руку чуть крепче, воспитательница долго молчала, глядя в окно, а няня стала строже следить за порядком и проверять замки на калитке. Но главное – это ощущение тишины: никто не спорил, не бегал по коридорам, даже самые шумные мальчики играли почти беззвучно.
В группе осталось одно пустое место – никто не предлагал сесть туда, даже игрушки, которые раньше лежали там, дети старались складывать на полку аккуратно, не оставлять лишнего, будто боялись разбудить того, кто мог притаиться в пустом углу. Даже самые шумные теперь играли тише – и когда взрослые смотрели на этот угол, каждый чувствовал внутри пустоту, как от невыносимого, невидимого провала.
Воспитательница почти не подходила к детям – будто её голос мог оборвать хрупкое равновесие. Иногда, вечером, она задерживала взгляд на пустом месте у окна, и казалось: вот там, в этой тени, может исчезнуть любой, если только отвернёшься.
Родители встречались взглядами в коридоре, но никто не решался заговорить первым. Однажды Марина поймала себя на том, что специально не смотрит на воспитательницу – не потому что винит, а потому что боится услышать ответ на свой невысказанный вопрос.
В группе дети сидели по углам, Лена прижимала к себе куклу так крепко, будто только это могло спасти от беды. Марина, забирая сына вечером, смотрела на воспитательницу – та встречала взгляд, но не находила слов, только устало кивала.
А в углу, среди забытых кубиков, кто-то шептал:
– Домовой забрал… Потому что никто не смотрел.
Вечерами этот шёпот возвращался к детям во сне: иным мерещилось, что игрушки двигаются сами, другим – что за шкафом кто-то шуршит. Теперь каждый раз, уходя домой, дети оборачивались – вдруг кто-то остался в углу, в тени, и теперь будет ждать, пока взрослые снова не отвернутся.
Иногда, перед сном, кто-то из детей просил:
– Давай уберём игрушки… Просто на всякий случай.
В каждом углу теперь будто жила тревога: стоило только отвернуться, и она могла забрать любого, попавшего под руку.
2. Множество путей
Лето в Петербург всегда приходит внезапно, как чужое письмо, упавшее в почтовый ящик: ты уже забыл, что вообще ждёшь чего-то хорошего, а тут вдруг – солнце, как на юге, и запах липы, и окно на кухне не закрывается даже ночью, потому что воздух – подарок, не надышишься за год.
В такую редкую неделю в доме Артёма всё меняется: будильник не нужен, потому что свет сам бьёт в веки ещё до семи, и, если бы не Лена, которая дышит рядом так громко и ровно, что кажется – за окном море, он бы мог подумать, что проснулся не в своей жизни, а где-то на каникулах, в чужой юности.
В такие утра воздух кажется плотным, насыщенным чужими голосами: с самого раннего утра во дворе хлопает дверь, соседка с третьего этажа кидает мусорный пакет прямо из окна, кричит что-то мужу. Под окнами уже шумят машины, люди спешат к метро, кто-то выгуливает собаку и уговаривает её не бежать за голубями. На лестнице скрипит тележка – бабка с первого этажа снова едет за хлебом и ворчит на весь подъезд.
Артём слышит всё это сквозь полудрёму, и ему странно спокойно – как будто этот гул и есть доказательство жизни: пока вокруг хлопают двери, сосед ругается за перегородкой и пахнет свежим хлебом снизу – значит, всё идёт правильно, ничего не случилось.
В такие дни вспоминаются детали, о которых обычно не думаешь: плитка у лифта тёплая от солнца, на стекле отпечатки детских ладошек, в подъезде пахнет кофе, и даже ржавчина на почтовых ящиках кажется почти уютной.
Он не открывает глаза сразу – слушает, как в квартире гуляет воздух, как Томас, их полосатый кот, стучит хвостом по полу, проверяя, кто первым сдастся и встанет. Иногда Артёму кажется: если он задержится в этой паузе ещё минуту – всё обнулится, и день не начнётся вовсе, и все эти простые вещи, что рядом, исчезнут в каком-то нелепом сне.
Лена спит на спине, чуть разомкнув губы, и во сне держит его за палец, будто боится отпустить. У неё привычка – в самую жару уходить в сон с головой, и Артём всегда удивляется, как она не задыхается под двумя одеялами. Иногда он гладит её по плечу – медленно, чтобы не разбудить, просто чтобы вспомнить: вот она, рядом, жива, не где-то, а здесь.
Однажды он сдается, медленно выбирается из-под её руки и идёт на кухню – босиком, чтобы не скрипеть половицами (впрочем, увы, если половицы скрипят, то им всё равно – босиком ты или в тапках). Томас уже ждёт, прыгает на стул, смотрит обвиняюще – как только коты умеют.
– Я понял, понял. Сейчас будет, – шепчет Артём.
Старая турка, молотый кофе из мешочка с зажимом, ложка сахара для Лены, соль на кончике ножа, чтобы не убежал. Вода закипает – всё кажется вечным, пока не прозвенит будильник.