Таня Трунёва – Ветер. Книга вторая. Лондон (страница 3)
– Что творится-то! Мы тут всю жизнь прожили…
У входа послышались шаги и громкая гортанная речь.
Одна из женщин крикнула:
– Мы все свои, местные!
Потом она же громко сказала что-то на непонятном языке. В пыльном пространстве заухал громкий топот. Старушка, сидящая на одеялах, схватила Оксану за руку:
– Скажу, ты моя племянница. Недавно приехала. – И, взглянув ей в лицо, заволновалась: – Такую-то красоту спрятать надо. – Она подняла с выщербленного пола комок грязи и растёрла Оксане по лицу.
Из тусклого проёма возникли несколько вооружённых мужчин.
– Эта чумазая, а глаза как звёзды, – буркнул, взглянув на Оксану, огромный, с поломанным носом чеченец. – А тело! Тело!
Он протянул к ней широкую пятерню. Оксана, отпрянув, вскрикнула и метнулась к выходу. Потом на неё навалилось что-то тяжёлое и сдавило горло до черноты в глазах.
Она пришла в себя уже в грузовике. Связанные руки ломило, воздух горчил запахом нагретого брезента. Оксана вгляделась в тесное колыхавшееся пространство – в крытом кузове человек пятнадцать, в основном женщины, двое мальчиков-подростков и трое мужчин. Рядом заплаканная девушка, одна из встреченных в подвале. Пленники сидели плотно на установленных поперёк кузова скамейках. На резких поворотах связанные люди заваливались друг на друга, вдыхая спёртый дух немытых тел. Чтобы не свалиться на пол, они старались плотнее прижаться ногами. Кто-то всхлипывал, кто-то стонал и молился. Сдавленные вопли дробились шумом мотора, превращаясь в жалобный птичий гомон. Два бородатых горца с автоматами хмуро зыркали на измученные лица.
Грузовик заскрипел тормозами. Полы брезентовых штор распахнулись, и низкое, беззвёздное небо встретило путников холодной чернотой.
Неухоженный маленький двор с детскими качелями, освещённый тусклым фонарём, замыкало одноэтажное здание. В свинцовых бликах проступали размытые сыростью кирпичные стены. Рядом в полумраке Оксана заметила несколько приземистых домиков. Место казалось похожим на окраину посёлка.
Длинное помещение напоминало заброшенную школу или детсад. Пленных затолкали в просторную, как спортивный зал, комнату, мрачную и грязную. Мужчин и мальчиков сразу увели. Охрипшие от рыданий женщины молчали, их выводили по одной, грубо хватая за связанные руки. Оксану заставили умыться. Вглядываясь в её гладкое лицо с резким изломом чёрных бровей, грузный здоровяк хмыкнул:
– А замарашка-то наша прям из Золушки в принцессу превратилась! Раздевайся!
– Нет! – вскрикнула Оксана.
– Ты вот что, лучше сама… Мы тебя не тронем, нам нужно понять, куда тебя потом. А упрямиться станешь – хуже тебе! Сколько лет?
Сутулый горец с рыжеватой бородкой, вмешавшись, что-то пробубнил, показывая найденный у Оксаны паспорт.
– А… тебе двадцать. Замужняя? Это хуже, – брезгливо фыркнул толстяк. – Ну ничего, сгодится.
Он приблизился. Сальный запах ворвался в рот Оксаны. Шершавые пальцы с острыми ногтями долго ощупывали её грудь, и рыхлые губы прочмокали:
– Сиськи хорошие… хорошие!
Сверля женщину крошечными голубыми глазками и распластав на низком табурете жирные ляжки, он присел к её коленям. Когда тяжёлое дыхание обожгло Оксанин вздрагивающий живот, она, вдруг покачнувшись, осела на пол.
– Э… Ты чего? – взвизгнул толстяк. – Нашатырь скорее! Похоже… обморок!
Утром Оксана вспомнила кошмары прошлой ночи. Слепо вглядываясь в тёмный потолок, она уже не могла плакать, как и не могла поверить в случившееся. Два тонких лучика света пробивались сквозь заколоченные ставни. Тошнотворные запахи лекарств, плесени и лежалой одежды сушили горло.
– Серёженька! – простонала она. – Ты найдёшь меня… Ты освободишь…
Тогда она не знала, что после боя в Грозном от роты Сергея из ста человек в живых осталось лишь одиннадцать и что он сейчас там, откуда не возвращаются и не приходят спасать.
Дверь тяжело скрипнула, и в тусклом, сочившемся из коридора свете дрогнула лёгкая женская фигурка с подносом в руках. Затхлый воздух комнаты разбавился влетевшим с улицы тяжёлым духом сырой глины. Вошедшая женщина щёлкнула выключателем. Слабое жёлтое мерцание, перебивая изломанные ставнями утренние лучи, скользнуло по тесной комнатушке, окрашенной ядовито-зелёной масляной краской. Растерянный взгляд Оксаны блуждал по убогой обстановке: деревянная кровать, табуретка и покосившийся шкаф с одной створкой.
– Ты как? Проснулась? Вот покушай, – поставив еду на табуретку, мягким грудным голосом прошелестела женщина. Её голова была повязана косынкой, на тонком теле колыхались длинная юбка и широкая кофта. Одета женщина была как местная, но русые кудри, выбивающиеся из-под платка, и черты светлого лица с круглыми голубыми глазами выдавали её нездешнюю породу. Оксана, прищурившись, взглянула в молодое девичье лицо:
– Ты кто?
– Аня, – спокойно ответила вошедшая. Было в её взгляде что-то далёкое, отрешённое.
– Ты с ними? Пошла вон, сучка! – Оксана вскочила, махнула рукой, собираясь перевернуть поднос.
– Ну, ну… – промурлыкала Аня. – Не стоит так. Это первая горячка. Привыкнешь.
– Я умереть хочу! Ненавижу! Всех тут ненавижу! Я себя убью! – зарыдала Оксана.
– Умереть-то всегда успеешь, – холодно продолжала Аня. – Это просто. Вот ложка, – она кивнула на поднос со стаканом чая, сыром и хлебом. – В туалет будешь с охранником выходить. Если сейчас спрячешь ложку, можешь ему глаз выколоть… коль сумеешь, конечно. Он тебя тогда точно пристрелит. Это и смерть!
– Издеваешься? – зло буркнула Оксана.
– Не… – пухлый рот Ани дрогнул. Скрывая пустоту на месте одного недостающего зуба, девушка криво улыбнулась. Это делало её миловидное лицо несколько комичным. Свистящий шёпот Ани звучал вполне убедительно – Я не издеваюсь, только ты не о смерти думай, а как выжить. А туда, – она подняла глаза вверх, – туда-то всегда успеешь. Ты молодая, здоровая и… красавица. Успокойся, вчера ты дрожала, упала без сознания.
– А ты что, всё это видела? И спокойно смотрела?!
– Я в коридоре стояла, нашатырь принесла. Потом тебе укол сделала, чтобы спать. А что спокойно смотрела – ерунда. Ты потом сама на многое спокойно посмотришь, и не на такое, как Аслан кого-то лапает, а покруче. Ешь сейчас, остывает. Я потом зайду, мне других кормить надо.
За уходящей Аней тяжело клацнул запор двери, и Оксана, шумно вздохнув, придвинула поднос. В её голове складывались и рассыпались картинки возможного побега. Оксана два раза выходила в туалет под конвоем неряшливого угрюмого охранника. Коридор тянулся мимо двух запертых комнат. В туалете, кроме унитаза и раковины, ничего: ни окна, ни вентиляционной решётки.
Вернувшись в комнату, пленница беспомощно рухнула на кровать. В щели ставень сквозь заплёванные дождём стёкла были видны лишь фрагменты двора: кусок влажной земли да пучки серой мёртвой травы. Пыльная лампочка на потолке иногда покачивалась, кто-то тяжело топал по чердаку. Вздрагивая от напряжённого ожидания, Оксана отгоняла тяжёлые мысли: «Так сходят с ума…»
Она невольно мерила свою беду опытом рухнувшего на неё когда-то горя, сравнивая настоящую и прошлую боль. Её снова захлестнула размытая временем трагедия. Четыре года назад Оксана, обливаясь слезами на черноморском берегу, слышала обрывки фраз: «…может, на камень наскочили…», «мотор взорвался…», «да… все трое…». В тот сверкающий синевой день, обернувшийся траурно-чёрным, она потеряла родителей и старшего брата.
Потом были долгие дни, а иногда и ночи, проведённые с тёткой, работавшей в кондитерском цеху. Бесконечное время, наполненное приторно-сладким запахом, горько разъедавшим память о былой дружной семье.
– Вот и обед, – в двери показалась Аня.
– Чего же ты так нескоро? Я ждала. – Оксана подскочила к девушке.
– Да я думала, ты умерла уже. Ты же хотела, – голос Ани прожурчал так же отрешённо-спокойно.
– А где мои вещи? Ну те, что на мне были? Я ведь сейчас в одной этой рубашке, под ней ничего.
Через минуту Аня принесла мешок:
– Вот, всё гарью воняет.
Разбросав одежду по полу, Оксана нашла бюстгальтер и, ловко вынув из подкладки кольцо, протянула Ане:
– Это моё обручальное. Белое золото и бриллиантик, дорогое… Помоги мне сбежать отсюда, умоляю, помоги!
Аня, поёжившись, глянула на кольцо:
– Не люблю серебристый блеск. Но за кольцо спасибо. Я тебе за него многое расскажу. Только никто сбежать тебе не поможет даже и за сто таких колец. Где мы – я и сама толком не знаю. Давно тут живу в соседнем доме, а не знаю. Сюда привозят пленных, да не всех, а тех, кого продать можно.
– Продать?! – вскрикнула Оксана.
– Тихо! А то меня к тебе пускать не будут. В Грозном и в Хасавюрте есть специальные места. В Грозном среди местных этот рынок называют «площадь дураков», там людей продают. Только теперь рабов на площади, как в древние века, не выставляют, а приносят фотографии и на каждого типа резюме: возраст, рост, вес и что делать умеет. Если кто хочет строителя для постройки дома, выбирает строителя, если женщину по дому работать – берут такую. На девушку, чтобы развлекаться, своя цена, на детей – своя.
– Детей? – сдавленно прошептала Оксана.
– Детей иностранцы покупают. Дорогой товар. Говорят, чтобы в порнушках снимать. Вот что я тебе скажу… Аслан, который тебя смотрел, ещё раз к тебе зайдёт. Ты с ним по-хорошему, он только и может, что потрогать, – хихикнула Аня, и вдруг неожиданно спросила: – Ты готовить умеешь? Я вот готовлю отлично. Всё умею, лучше, чем в ресторане! – вздёрнув курносый носик, похвалилась она. – Иногда повариху ищут или приятную женщину для работы по дому.