Таня Трунёва – Ветер. Книга вторая. Лондон (страница 2)
По дороге из офиса Руслан молча поглядывал в окно машины на мелькавшие весенние пейзажи. Он с трудом успокаивал саднящую досаду: «Как же так, брат? За то время, что я бревном лежал, ты решил всё под себя подмять? Или за тебя решили и деваться некуда?»
В проснувшейся памяти всплыли сюжеты из детства. Тогда он, десятилетний, вдруг услышал разговор Фатимы с мамой. Сестра пожаловалась, что мальчишки на улице дразнили маленького Шамхана подкидышем и говорили, что он не родной в их семье, а взят из жалости. Мама в тот день поругала и Фатиму, и тех мальчишек, строго наказав никогда тот разговор не вспоминать. А вечером отец показал им фотографии: пятилетняя Фатима, трёхлетний Руслан и крошечный, в пелёнках, Шамхан. Вся семья в окружении родственников и соседей.
Руслан всегда умел владеть собой. Он с юности усвоил правило, услышанное им в Москве от китайского студента: в каждом из нас живёт большой зверинец эмоций, хорошо их держать в клетках и научиться ими управлять. Первой из запертых эмоций следует выпускать уверенность, потом любовь, а после три раза глубоко вздохнуть, если хочешь выпустить ярость.
Руслан бросил спокойный взгляд на Шамхана, размышляя: «Если кто-то жёсткие условия поставил, могли бы вместе решить, как выкрутиться. Разочаровал ты меня, братец. Ну ничего, с тобой потом… А сейчас, как сказал ваш главный, – ищите женщину».
Уютный домик, снятый в одном из престижных районов Лондона, красовался аккуратными бежевыми стенами. Три этажа, меблированные по-современному изящно, вмещали четыре спальни, кухню со столовой и просторную гостиную.
Ароматно пахло выпечкой и жареным мясом. Оксана, звеня приборами, накрывала на стол. Маленький Саид сидел на высоком детском кресле и пухлыми ручками теребил скатерть. Руслан погладил его мягкие волосы, опустился на стул рядом, прикидывая, с чего начать разговор с Оксаной. Он понимал, что из своего узкого мирка без прошлого попал в широкий лабиринт, откуда надо вырваться в реальную жизнь.
А выиграть в такой ситуации можно лишь с помощью интуиции и хитрости. «Оксана – мой шанс, возможно, сейчас единственный. И уж если она в рабстве выжила, – рассуждал Руслан, – то и говорить с ней надо открыто и решительно».
Взгляд Руслана метнулся по комнате, ощупывая удобные места для жучков прослушки. Лица за столом довольно лоснились от сытного обеда. Шамхан с благородной важностью давал распоряжения охраннику Вахе.
Руслан следил за грациозными движениями Оксаны, удивляясь, как эта женщина, не любимая, но родная, смогла стать частью его жизни. Её бессловесное присутствие рядом, а иногда в его постели удивляло и настораживало. Она приходила словно во сне: сверкающие в бликах ночника глаза, волосы, ресницы. Утром Руслан всегда просыпался один, Оксана с ребёнком спала в другой комнате.
– Хороший обед! – Руслан обернулся к Оксане. Она вспыхнула, пряча улыбку в мягких ямочках скуластого лица. Руслан взглянул в её глаза, спокойные, покорные, и вдруг предложил: – Погода отличная. Давно такой не было. Пойдём в парк, Оксана, и Саида возьмём.
Шамхан удивлённо вскинул брови:
– Ваха отвезёт. Он с вами будет.
– Мне доктор сказал, надо больше двигаться, ходить, – усмехнувшись, отрезал Руслан. – А Ваха пусть будет где-то рядом, чтоб меня опять не подстрелили.
Они прошли по Кенсингтону до Холланд-парка. Распахнутое сырое небо казалось глубже и ярче, а весенние звуки как никогда радовали Оксану многоголосыми аккордами. Она обычно выходила из дома лишь на пару часов погулять с ребёнком или за покупками. Рядом всегда был Ваха, на улице и в магазинах её всегда сопровождал цепкий немигающий взгляд охранника. За ней постоянно кто-то следил. И тогда, в плену, и после дарованного освобождения.
Оксана хорошо помнила, как три года назад её разбудил грубый пинок и пьяный голос хрипло пробасил: «Собирай шмотьё… У тебя теперь новый хозяин». А на следующее утро она увидела Руслана. Он вначале брезгливо, а потом с интересом разглядывал её лицо и гладкие, с жемчужными ногтями, руки.
Помнила она и спокойный, ровный голос: «Можешь уходить. Ты свободна», и его глаза, в которых метались холодные зелёные вихри. Через несколько месяцев тот взгляд потеплел, стал мягким, иногда приветливым.
Однажды в проливной дождь, когда зимняя сырость лондонского тумана сдавливает грудь, Руслан вернулся домой с жуткой головной болью.
– Мне бы чаю, – он устало покачнулся.
Юркнув на кухню, Оксана вернулась в спальню Руслана с подносом. Увидев воспалённые глаза, она принесла аспирин и тёплое одеяло. Пытаясь унять ледяной озноб, Руслан повалился на кровать. Его сухие губы дрогнули: «Катя… Ляг со мной, согрей меня». Оксане было не важно, каким именем он её назвал, она таяла и от звука его шагов в соседней комнате. Годы страха и унижения душили бывшую рабыню привкусом мерзких воспоминаний, и не верилось, что погибшее в плену трепетное чувство снова ожило, вернулось.
В парке начали цвести каштаны, огромные катальпы трепетали волнистыми язычками душистых соцветий, а локоны глицинии притягивали восхищённые взгляды прохожих. Не замечая ни зелени, ни цветов, Оксана шла рядом с любимым, сдерживая в груди шквал восторга.
Руслан кивнув на скамейку возле кустов:
– Присядем, – и, оглянувшись на маячившего недалеко Ваху, заметил: – Ты не оборачивайся, на ребёнка смотри. Мы будто о нём говорим. Ваха, возможно, и по губам читать умеет. Он в чеченскую у серьёзных людей работал, многому обучен.
– Я думала, ты ему доверяешь.
– Доверял. Ему и Шамхану тоже… Сейчас – не знаю. Как говорят, любому, кому доверяешь, даёшь нож в руки. А вот зарежет он тебя этим ножом или защитит – время покажет. Я и с тобой дома говорить не хотел, может, в квартире прослушка есть.
Оксана удивлённо вздрогнула. Руслан взял её за руку.
– Ну вот что. Прости меня! Я ведь ещё за сына тебя не поблагодарил.
Женские глаза влажно заблестели. Это был давно проверенный Русланом приём. Ещё отец научил: «Когда прощения просишь, тот, у кого просишь, тебе больше верит. Только кажется, что ты слабее, если прощения просишь. А на деле наоборот. Покаяние лишь сильным даётся. Вот и в мусульманской молитве «Эта дуа» об этом сказано».
Руслан чётко усвоил отцовский урок и даже на войне, приближая к себе лучших из боевиков, начинал разговор: «Прости, что раньше тебя не отметил…»
– Я уже многое вспомнил, – он говорил тихо, чуть приоткрывая губы. – Но решил про это молчать. Мне помощь нужна. И тебя с ним надо защитить, – Руслан кивнул на Саида, возившего по земле игрушечный грузовик. – Что за игра вокруг меня, я скоро разгадаю. Надо их переблефовать.
Он резко взглянул Оксане в глаза:
– Поможешь мне?
– А ты ещё не понял? Спрашиваешь? – шепнула она, повернув к нему пылающее лицо.
Руслан, поймав преданный взгляд, продолжал:
– Надо мою сестру найти.
– Она ведь погибла!
– Похоже, это я погиб для неё и… для многих других.
Он нащупал в кармане журнальную вырезку.
– Знаю, я всё знаю… Мы с тобой не в Грозном познакомились, как ты мне сказала, когда я очнулся, – Руслан помедлил, сжимая дрогнувшие пальцы Оксаны. – Но сейчас твоя очередь меня от рабства избавить.
2. Рабы немы
Оксана проснулась, и её радостный взгляд скользнул по аккуратной комнате. В утренней молитве женщина каждый день благодарила и унылое лондонское небо, и мутное солнце, и своё упоительное материнство. В детской кроватке, шевельнув густыми ресницами, вздохнул ребёнок. Сквозь дремоту Оксана слышала приглушённый механический гул – у соседнего дома садовник подстригал кусты и траву.
Похожий звук тарахтевших вдалеке сенокосилок часто будил их с Сергеем в их деревенский медовый месяц. Она тогда осторожно размыкала сонные объятия мужа, торопясь задёрнуть тонкую, колыхавшуюся в распахнутом окне занавеску. Скрипели задвижки ставень, и молодая жена, снова впорхнув в горячую постель, прижималась к крепкому телу Серёжи. Потом они выходили в ароматный август, купались голышом в речке и шли по полям до жёлтого горизонта. А вечерами Оксана пекла для любимого пирожки, каждый день разные.
Через два месяца Сергей сказал: «Дело военное… Ты ведь за офицера вышла. У меня направление – Чечня». Оксана плакала, металась, настаивала, чтобы Серёжа попросил отсрочку, но всё было решено.
Сергей писал, что боевые действия скоро закончатся – «небольшая заваруха… шайка бандитов… к Новому году федеральные войска возьмут Грозный». Она ответила: «Я к тебе приеду на Новый год!».
Потом была тяжёлая дорога и жуткие картины войны – не заварушки, как это назвал Сергей, а захлебнувшейся в крови трагедии: скорбные вереницы беженцев, покрытые копотью лица солдат и обгорелые останки домов, скрывающие за стенами горы трупов.
Осколки тех безумных дней потом неуклюже складывались в её гудящей голове. Оксана искала роту Сергея, спрашивала изнурённых солдат о капитане Скворцове. Когда начался обстрел, грохот захлестнул её голос, и кто-то втолкнул Оксану в ветхую дверь подвала.
С каждым взрывом снаружи в узкие выбитые окна влетали комья грязи, от пыли становилось всё труднее дышать, воняло сыростью и отбросами. Оксана не помнила, сколько времени она пролежала на грязном полу.
Вдруг стало тихо, только вода капала из разбитой трубы и, осыпаясь, шуршала кирпичная крошка. В углу, под бетонной балкой, ютились пять забрызганных грязью женщин. Каждая держала сумку. Две, что помоложе, стояли, прислонившись к стене, пожилые сидели на перевязанных ремнями одеялах. Заметив Оксану, одна из женщин ей махнула, показывая на место рядом с собой. Говорили по-русски: