Таня Нордсвей – Снег и рубины (страница 5)
– Любопытная. Пойдем, я покажу.
Я покидаю бальный зал и выхожу в пустующий коридор вслед за Мэнлиусом. В холодной тишине каменных стен, где гулко раздаются лишь наши шаги, его фигура кажется еще более огромной, и я в который раз поражаюсь тому, каким разным он может быть. Мэнлиус передвигался то бесшумно и молниеносно, то медленно и громко, напоминая простого человека. Он менял свой облик так же, как Лайла меняла внешность. Он был мастером перевоплощений, но без смены черт лица, цвета и длины волос.
Мэнлиус привел меня в сад, где под раскидистыми ветвями ивы находится портал. Проскользнув следом за ним под покров дерева, я тут же морщусь от витающей в воздухе ауры. Став гибридом, я начала острее чувствовать магию материи, а от подобных творений она всегда исходит весьма отчетливо. Сейчас мне больше всего хочется попятиться от портала и не входить в него, но Мэнлиус успевает схватить меня за руку и утянуть в мерцающее пространство, которое переносит нас в огромное святилище где-то под землей.
Перемещение вызывает у меня тошноту. Я сдерживаю позыв, но неприятные ощущения остаются. Впервые за столько лет я чувствую себя слабой из-за физического дискомфорта.
Когда портал за нами закрывается, а мне становится легче думать и дышать, я осматриваюсь. Святилище поистине велико и захватывает дух, но серый камень делает ее похожей на темную усыпальницу. Пять саркофагов, стоящих полукругом на плите с изображением могучего древа, добавляют атмосфере мрачности, как и едва заметный красный свет. Он исходит от камней, врезанных в стены искусным мастером. Имена, начерченные на каждом саркофаге, тоже светятся в полутьме.
Агон, Эспер, Байярд, Доминик и Мэнлиус.
Пятеро братьев. Пятеро святых. Пятеро древних.
На всех гробницах из массивного обтесанного серого камня расположены кровавые печати ведьм, которые некогда заточили их. В центре круга из саркофагов находится статуя, изображающая девушку на коленях и лежащего перед ней волка.
Лейла и Фенрир – их брат-оборотень.
Его вид вызывает у меня странные чувства, потому что я являюсь его потомком и ношу его фамилию.
В легендах Вэльска Фенрир был тем, кому мы безоговорочно поклонялись и за кем следовали. В трудные времена он приходил во снах к наследникам рода и помогал сделать правильный выбор. Во всяком случае, так говорили отец и брат – меня Фенрир никогда не посещал.
Именно Блайдд унаследовал все лучшее от первого оборотня и вобрал в себя его силу и мудрость. За ним шли, его уважали. А я же…
Боль от предательства стаи больно колет меня в сердце. Вот уже неделю как я не слышала по нашей связи других волков. Я скучала по ним. Я страдала без них. Мне было слишком тяжело, но я справлялась с утратой и не хотела сейчас вспоминать о том,
И тем не менее даже с бравыми мыслями атмосфера в святилище оставалась мрачной и в то же время печальной. Находясь здесь, я чувствовала себя так, будто вторгаюсь в личное пространство Мэнлиуса – в усыпальницу его близких и семьи.
Я закусываю губу и перевожу взгляд на Мэнлиуса. Он спокойно стоит рядом и внимательно следит, как я отреагирую на место, ставшее причиной помешательства моего мужа. Дарэй мечтал отыскать его, открыть саркофаги. Но не он будет присутствовать здесь, когда его мечта свершится, а я.
В прошлом я была волчицей. Мы ненавидели вампиров, а теперь я примкнула не просто к одному из них, а к самому Первому древнему. Да и сама стала противоестественным видом ради… чего?
Глядя, как свет играет на обтесанных камнях, я ищу ответы, но нахожу покой. Со стороны своего злейшего врага я чувствую заботу и знаю, что, несмотря на его Дар, он никогда не манипулировал мной, как это делала стая. Знаю, что теперь могу принимать решения самостоятельно, хоть и придется заплатить за это слишком высокую цену.
Мэнлиус не торопил меня, позволял заглянуть в свою душу, похожую на это святилище. И в ней находились все те, кто был сейчас в этом зале. Мне стало хорошо от одной мысли, что он подпустил меня к самому сокровенному. Ни Дарэй, ни даже Блайдд никогда так не открывались мне.
Вот что удивительно: самый жестокий Первый был мне гораздо ближе, чем кровный брат или муж. Подле Мэнлиуса я обрела гармонию, новую жизнь и близких.
– Только в этом месте у нашей семьи все хорошо и спокойно, – словно прочитав мои мысли, произносит Мэнлиус. По его лицу нельзя понять, что он сейчас чувствует – на нем застыла маска равнодушия. – Мне нравится покой этого зала. Такая ностальгия…
Но помимо безмолвного спокойствия я ощущаю и печаль, исходящую от статуи Лейлы, как бы странно это ни звучало. Вижу скорбь на мраморном лице и боль лежащего на полу волка.
Хуже всего то, что статуи выглядели бы как живые, если бы не серый цвет камня.
– Ты любил ее? – неожиданно спрашиваю я, глядя на Лейлу.
Я знаю, что значит быть сестрой и дочерью. Но мне не ведомо, каково это – быть сильнее братьев. Как они относились к этому? Завидовали ли, как говорилось в легендах, или уважали?
– Сестру? – уточняет Мэнлиус, проследив за моим взглядом. Кажется, проходит вечность, прежде чем он отвечает мне: – Да.
Ответ повисает в безмолвии каменных стен, а потом медленно поднимается к своду потолка.
– Тогда почему все так закончилось?
Этот вопрос нельзя задавать, но слова срываются с моих губ быстрее, чем я успеваю их сдержать.
Я не знаю подлинной истории, однако все детство провела в размышлениях о том, что же произошло на самом деле. У волков были свои легенды о случившемся, но не во все из них я искренне верила.
Теперь мне выпал шанс узнать все из первых уст.
Кто из них предал первым? Чья судьба была уготована и мне?
– Лейла была не такой, какой теперь ее представляют люди, – спустя некоторое время говорит Мэнлиуса, и его голос разносится эхом. – И мы враждовали гораздо чаще, чем говорят легенды. Правда всегда отличается от преданий, Барбара, и она более жестока к тем, кого видят злодеем.
Враг ли сам Мэнлиус? Для меня точно нет. Но он был врагом для волков и злодеем для людей. Тем, кого боялись вампиры и кого пытались навечно заточить в саркофаге ведьмы.
Но как так получилось, что его братьев заперли в гробницах, а он остался на свободе?
Думаю, вопрос уже потерял актуальность, потому что совсем скоро вся семья первородных воссоединится.
Я не чувствую страха по этому поводу. Знаю, что Мэнлиус не даст никому навредить мне.
Я медленно прохожу вслед за ним к первому саркофагу, в котором покоится Эспер, и касаюсь ладонью холодного камня. Удерживающая вампиров магия шипит и противится вторжению. Она явно не рада чужому присутствию.
– Каков план? – спрашиваю я, вспомнив причину нашего прибытия сюда.
В ответ Мэнлиус многозначительно ухмыляется.
– А ты еще не поняла, моя девочка?
В алом свечении он выглядит как бог гнева и крови. Его золотистые глаза сияют подобно звездам, разгоняя мрачный полумрак.
– Тебе нужна была Лайла, то есть Первая ведьма…
– Нет, Барбара. Мне нужна была ее кровь.
Мэнлиус вытаскивает из ножен кинжал, на котором виднеются запекшиеся алые капли.
– Откуда на нем кровь Лайлы? – удивляюсь я, чувствуя исходящий от лезвия запах возлюбленной Кирана. Она пахнет как вишня и самая звездная ночь. Странное сочетание.
– Он был у нападавших, которые пытались выторговать у Кирана перстень Ночи в обмен на нее. У крови ее запах.
– Разве вы с ней встречались?
Ладно я. Мы с ней часто виделись, и ее запах был мне знаком. Но Мэнлиус… Если он видел Лайлу, то почему не схватил? Неужели решил, что в этом нет надобности?
– Пересеклись однажды, – хмыкает Мэнлиус, сверкнув глазами. – Но это уже не имеет значения, моя девочка. Сегодня я верну свободу Эсперу.
– Только младшему брату?
Мне кажется, или я задаю слишком много вопросов?
– Другие могут смешать мне карты, – отвечает он, а потом делает кинжалом надрез на ладони и капает кровь на каждый саркофаг. – Мы пробудим их, но чуть позже.
Красное свечение усиливается. Я зажмуриваю глаза, когда святилище прорезает яркая вспышка света. Магия шипит в воздухе, распечатывая саркофаги и позволяя Мэнлиусу отодвинуть крышку первого гроба. Внутри лежит юноша, в сердце которого воткнут деревянный кол. Его черные волосы разметаны по мрамору, а лицо – завораживающе прекрасно. В его чертах прослеживается что-то общее с Мэнлиусом, но в отличие от него Эспер выглядит более юным.
Я застываю подле саркофага, с восхищением наблюдая, как Мэнлиус выдергивает кол из сердца Эспера. Кожа юноши начинает обретать привычный оттенок, сменяясь с могильно-серого. Спустя минуты, а не секунды, его тело наполняется силой. Наконец, губы Эспера приоткрываются, а ресницы подрагивают, показывая, что он начинает просыпаться.
Не сводя с него взгляда, Мэнлиус бросает деревянный кол на пол и говорит:
– С возвращением, брат.
Мое сердце бешено бьется от понимания того, что прямо сейчас у меня на глазах меняется ход истории. Но осмыслить происходящее до конца я не успеваю.
И в полутьме святилища, залитого алым светом, Эспер открывает глаза.