Тамара Тихоновская – Заставь меня жить "Контракт на льду" (страница 2)

Я остался в коридоре.

– Охренеть, – сказал я пустоте.

Из-за двери донеслось:

– Не за что!

Я усмехнулся. Впервые за полгода.

Кира

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Сердце колотилось. Черт.

Комната – огромная, панорамные окна, кровать-гигант. Я подошла к окну. Москва горела огнями.

Достала ноутбук, набрала контракт:

Полное подчинение. Запрет на алкоголь. Режим дня. Тренировки ежедневно. Вход в любую комнату в любое время. Без посетителей. Нарушение – я уезжаю.

Распечатала, вышла.

Он стоял у рояля. Провел пальцем по крышке – пыль. Широкие плечи, мощная спина. Дорогой халат на голое тело. Темные волосы взлохмачены. Щетина.

Я поймала себя на том, что смотрю на полоску волос, уходящую вниз. Отдернула взгляд.

– Максим, подпиши.

Он обернулся. Глаза – карие, почти черные. Бешенство, которое он не скрывал.

– Слушай, доктор. Я согласился, потому что заставили. Но не думай, что будешь командовать.

– Хозяин, – спокойно ответила я. – Который не может завязать шнурки на правом ботинке. Который просыпается от боли каждый час. Который потеряет всё через три месяца.

Он шагнул ко мне. Близко. Слишком.

Запах дорогого парфюма, горечи, пота. И что-то еще – мужское, терпкое, отчего внутри дрогнуло.

– Ты ничего не знаешь.

– Знаю достаточно. Травма, две операции, три реабилитации – ноль. Потому что жалел себя.

Он схватил меня за плечо. Пальцы впились в ключицу. Больно.

Ее кожа под пальцами – горячая, живая. Я должен был отпустить сразу. Но не смог. Она не отшатнулась. Не закричала. Просто смотрела – и в этом взгляде было что-то, отчего внутри шевельнулось давно забытое.

Я моргнула, прогоняя наваждение. От тела пошла волна, которую я ненавидела.

– Убери руку.

– Или что?

– Или уйду. И ты останешься один. С болью, с баром, с гордостью. Которая ничего не стоит, если не можешь выйти на лед.

Секунду он смотрел. В глазах метались ярость, боль, отчаяние. Потом отпустил.

– Читай.

Он пробежал глазами.

– Входить в любую комнату? А если я там с кем-то?

– Ты не с кем-то. У тебя рука болит.

Он замер. Потом расхохотался. Громко, искренне.

– Охренеть, доктор. Ты вообще людей боишься?

– Боюсь. Но не тебя.

Что-то дрогнуло в его лице. На миг маска сползла – я увидела усталого, сломанного мужика, который не знает, как жить дальше.

– Ладно, – тихо сказал он. – Подпишу. Но учти: сломаешься – не пожалею.

– Взаимно.

Он подписал.

– Добро пожаловать в ад, доктор Вронская.

– Завтра в семь в зале.

Я развернулась и пошла к себе.

Спиной чувствовала его взгляд. И этот взгляд жег.

В комнате прислонилась к двери, закрыла глаза. Сердце колотилось. Внизу живота тянуло – предательски, некстати, отвратительно.

Я вспомнила лицо Павла. Его жену с пустыми глазами.

Ты не имеешь права чувствовать. Ты врач. Ты железная.

Я открыла глаза.

Посмотрела на контракт в руках. На размашистую подпись – «Максим Волков».

Девяносто дней.

Господи, дай мне сил.

Макс

Я остался один.

Сел за рояль. Открыл крышку. Пальцы легли на клавиши. Левой рукой взял аккорд. Правую просто положил – бесполезно.

Вспомнил ее лицо. Серые глаза, которые смотрели без страха. Запах – не духи, что-то чистое, мыло, больница. И то, как дрогнули ее ресницы, когда я схватил ее за плечо.

Она почувствовала. Я видел.

Интересно.

Плечо дернуло болью. Я поморщился, потянулся к бару – и замер.

На столе лежал контракт. Семь пунктов. Жестких, как она сама.

Я убрал руку от бутылки.

Впервые за полгода.

Встал, подошел к окну. Москва мерцала внизу. Завтра «Волки» играют без меня. Команда, которую я тащил пять лет.

Я сжал кулак. Пальцы слушались плохо, боль отозвалась до локтя.

Из ее комнаты донесся тихий выдох. Сдавленный. Так выдыхают, когда давят слезы.

Я замер.