Тальгат Арифуллов – Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая. (страница 4)
Лия замерла, перестала петь. Цветок выпал из её пальцев.
— Папа! — закричала она, не отрывая глаз от женщины. — Скорей сюда! Она проснулась! Она открыла глаза!
Маша смотрела на незнакомую девочку, на незнакомый потолок, на свет, льющийся в чужое окно. Она не знала, где находится. Не знала, как сюда попала. Не знала, жива она вообще или это уже не имеет значения.
Она помнила только обрыв. Пропасть под ногами. Лицо человека, который должен был быть мёртв. И стрелу, летящую ей в сердце.
Её губы шевельнулись. Тихий, хриплый, едва слышный шёпот сорвался с них:
— Лера…
И по щеке скатилась первая за двадцать четыре дня слеза.
Глава 2. «Голос из забытья»
За тысячи километров, тремя неделями ранее.
Где-то рядом капала вода. Ровно, монотонно: кап… кап… кап… Этот звук был как нить, протянутая в темноту, и Лера ухватилась за неё, не понимая ещё, кто она и где находится.
Потом пришли голоса.
Они были далёкими и приглушёнными, будто доносились сквозь толщу воды. Два женских голоса. Они говорили тихо, спорили о чём-то. Лера не могла разобрать слов, но один из голосов был странно знакомым — таким знакомым, что сердце сжалось от чего-то, чему не было названия.
Она попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как камни. Сквозь узкие щели пробивался мутный свет. Очертания комнаты плыли, расплывались, не желая складываться в чёткую картину. Белый потолок. Окно. Чья-то тень склонилась над ней.
— Она приходит в себя, — сказал один из голосов.
— Лера? Лера, ты слышишь меня?
Она хотела ответить, но губы не слушались. Горло было сухим, как песок. Она издала только слабый хрип. И снова провалилась во тьму.
Когда она очнулась в следующий раз, за окном было темно. Голова раскалывалась. Спина горела тупой, ноющей болью, которая отдавалась во всё тело при каждом вдохе. Лера попыталась пошевелиться — и тут же замерла, задохнувшись от боли. Воспоминания накатили рваными обрывками.
СИЗО. Камера. Три женщины с заточками. Холодная сталь, вошедшая ей в спину. Скорая. Маска на лице человека, который нёс её на руках. Голос — родной, знакомый голос. Журин. Выстрел. Огонь. Темнота. Журин. Имя всплыло само — и за ним хлынуло остальное, рвано, без порядка, как кадры на засвеченной плёнке.
Дверь скорой распахивается. Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Она лежит, привязанная, спина горит, тело чужое. А над ней — человек в чёрной маске, с автоматом. Он наклоняется, подхватывает её под колени и под спину.
— Держись, родная, — выдыхает он, и она узнаёт этот голос раньше, чем глаза в прорези маски.
Низкий, хриплый. Голос человека, который заменил ей семью. Полковник Журин. У него никогда не было ни жены, ни детей — была только она, Лера, которую он взял зелёным студентом, выучил, провёл по службе, оберегал, как родную дочь. Который однажды замял дело с тем мужиком в парке, чтобы её не выгнали. Который говорил: «Не торопись, моя хорошая. Приди в себя.»
— Тебя посадят, — прохрипела она тогда. — Брось меня, Журин…
— Не дождутся, — отрезал он, прижимая её к себе, низко пригибаясь, неся к чёрной машине, перегородившей трассу.
Она помнила его руки. Как он держал её — бережно, будто боялся уронить, будто нёс что-то, что нельзя разбить.
А потом — крик за спиной. Конвоир опомнился. Три выстрела, чётких, один за другим.
Журин дрогнул всем телом. Шаг сбился. Он опустил её на асфальт — не выронил, а именно опустил, оседая сам по боку машины, оставляя на чёрном лаке тёмный мокрый след.
Автомат в непослушных руках Леры. Ответная очередь. Конвоир падает. Пуля бьёт в бак, и ночь вспыхивает рыжим — огонь, дым, жар, плеснувший в лицо.
И тогда — руки. Чьи-то руки подхватили её из этого ада. Сильные, уверенные. Лера, в полубреду, в дыму, решила, что это Журин поднялся, что он жив, что он снова несёт её — и потянулась к нему, выдохнула его имя. Но руки были не его. Тоньше. Другие. Они уносили её прочь от горящей машины, быстро, не оглядываясь, а зарево оставалось позади, пожирая ночь, и кто-то лежал там, в этом зареве, и больше не вставал.
— Журин… — прошептала Лера в потолок чужого дома, и по виску, как тогда у него, скатилась тёплая капля.
Память обрывалась на огне и на этих чужих руках. Она не знала, чьи они были. Не знала, что стало с человеком, который сдержал слово.
— Прости меня, — выговорила она одними губами. И закрыла глаза.
«Я должна быть мертва, — подумала Лера. Она открыла глаза. Над ней был незнакомый потолок. Деревянные балки, чистые белые стены. Мягкий свет ночника в углу. Она лежала в широкой кровати, под лёгким одеялом. Это был не больничный потолок и не камера. Это был чей-то дом. Хороший дом, тихий и тёплый.
Рядом, в кресле у кровати, сидела женщина. Лера повернула голову — медленно, через боль — и посмотрела на неё. Женщина была молодой, лет тридцати. Светлые волосы. Знакомые черты лица. Знакомый разрез глаз. Лера смотрела на неё, и сердце колотилось всё сильнее, потому что это лицо она знала.
— Маша, это ты?
Женщина наклонилась ближе. В её глазах было что-то странное — не радость узнавания, а растерянность.
— Нет, — мягко сказала она. — Я не Маша.
Лера нахмурилась. Туман в голове не давал думать ясно.
— Не… не понимаю. Ты…
— Меня зовут Ангелина, — сказала женщина. — Я твоя сестра.
Слова не складывались в смысл. Лера моргнула, попыталась сесть — и боль в спине пронзила её насквозь. Она охнула и снова откинулась на подушку.
— Не двигайся, — Ангелина положила ладонь ей на плечо. — Тебе нельзя. Тебя ранили в спину, очень серьёзно. Ты потеряла много крови. Лежи спокойно.
— У меня нет… никакой сестры, — выдохнула Лера. — Только Маша. Больше никого. Кто ты? Где я?
В этот момент в комнату вошёл кто-то ещё. Лера услышала шаги — тихие, осторожные. И снова этот голос, тот самый, который она слышала сквозь забытьё, тот, от которого сжималось сердце.
— Она пришла в себя?
— Только что.
Лера повернула голову на голос — и весь мир обрушился.
В дверях стояла её мать. Та самая мать, которую Лера в шестнадцать лет нашла висящей в сарае. Та самая мать, которую она четырнадцать лет назад похоронила в своей памяти, оплакала, отпустила. Та, чьё лицо она помнила только по старой выцветшей фотографии, которую таскала с собой все эти годы. Она была старше, чем на той фотографии. В волосах серебрилась седина, у глаз залегли морщины. Но это было её лицо. Её глаза. Её.
Лера почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце забилось так, что в ушах зашумело. Она схватилась за край одеяла.
— Нет, — прошептала она. — Нет. Этого не может быть. Ты… ты умерла. Ты повесилась. Я видела. Я сама нашла тебя в сарае. Я… я держала твоё тело…
Голос сорвался. По щекам потекли слёзы — горячие, неудержимые.
Женщина в дверях замерла. Её собственные глаза наполнились слезами. Она сделала шаг вперёд, потом другой. Опустилась на колени у кровати, не смея коснуться дочери.
— Валерия, — сказала она, и её голос дрожал. — Девочка моя. Прости меня. Прости меня за всё.
— Кто ты?! — почти закричала Лера, и от крика боль прошила спину так, что в глазах потемнело. — Скажи мне, кто ты! Это какой-то бред! Я схожу с ума! Меня убили, я… я в аду, да? Это ад?
— Тише, тише, — мать осторожно взяла её за руку. Ладонь была тёплой, живой, настоящей. — Ты не в аду. Ты жива. Ты дома. Со мной. С сёстрой.
— Ты умерла, — повторила Лера, цепляясь за это, как за единственное, что осталось от её реальности. — Я тебя похоронила.
— Нет, моя хорошая, — мать заплакала. — Это была не я. В том сарае повесилась не я.
Лера замерла. Слёзы текли по её лицу, но она перестала всхлипывать. Она смотрела на эту женщину, на её живые глаза, на её живые слёзы. Лицо матери. Сестра по имени Ангелина, как две капли воды похожая на них с Машей. Слова «это была не я».
— Что значит — не ты? — прошептала Лера. — Кого я похоронила тогда?
Мать вытерла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела на Ангелину. Та кивнула — почти незаметно.
— Тебе сейчас нельзя волноваться, — сказала Ангелина. — Тебе нужен покой. Ты слишком слаба. Мы всё расскажем, но позже. Сейчас тебе нужно отдыхать.
— Нет, — Лера сжала руку матери из последних сил. — Расскажи сейчас. Я не усну, пока не пойму. Кто повесился в том сарае?
Мать долго молчала. В тишине было слышно, как снаружи шумит ветер в деревьях.
— Моя сестра, — наконец сказала она. — Моя сестра-близнец. Её звали Альбина.
Лера закрыла глаза. В голове всё плыло.
— У меня была сестра, — продолжала мать. — Близнец. Такая же, как ты с Машей. Когда ты в тот день нашла тело в сарае, ты увидела меня. Так ты подумала. Но это была Альбина.