Тальгат Арифуллов – Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая. (страница 5)

— Зачем?.. — выдохнула Лера, не открывая глаз.

— Потому что она устала, — голос матери стал глухим. — Устала бороться. С тем, что было у неё внутри. С тем, что есть и у меня. И у тебя. И у Маши. — Она помолчала. — Я расскажу тебе всё. Обещаю. Но не сегодня. Сегодня ты должна просто жить. Просто дышать. Ты вернулась ко мне с того света, и я не дам тебе уйти снова.

В этот момент в дверь негромко постучали.

— Это доктор, — сказала Ангелина, поднимаясь. — Я говорила, что он зайдёт вечером.

В комнату вошёл пожилой мужчина с седой бородкой и кожаным саквояжем. Он коротко, по-деловому кивнул женщинам и подошёл к кровати.

— Ну, как наша пациентка? Очнулась? Хорошо, очень хорошо. — Он говорил спокойно, привычно, как человек, который многое повидал и не задаёт лишних вопросов. — Давайте-ка посмотрим вашу спину. Сможете повернуться на бок? Осторожно, я помогу.

Ангелина и мать бережно помогли Лере повернуться. Доктор отвернул край одеяла, размотал повязку. Лера почувствовала прохладу воздуха на ране и поморщилась.

— Так-так, — пробормотал доктор, осматривая шов. — Заживает неплохо. Воспаления нет. Вам очень повезло, девушка. Удар прошёл рядом с позвоночником, задел мышцу, но не повредил ничего смертельного.

Он осторожно обработал рану антисептиком — Лера зашипела от жжения, — наложил свежую мазь и новую повязку. Его руки двигались уверенно и мягко.

— Боль будет ещё долго, — сказал он, закончив. — Это нормально. Главное — не делать резких движений, не поднимать тяжёлого. Никаких нагрузок минимум два месяца. Я оставлю обезболивающее и антибиотики. — Он посмотрел на мать. — Меняйте повязку утром и вечером. Если поднимется температура — сразу зовите меня.

— Спасибо, — тихо сказала мать.

Доктор кивнул, собрал саквояж и так же спокойно, без лишних слов, вышел.

Когда дверь за ним закрылась, Лера снова откинулась на подушку. Силы покинули её окончательно. Глаза слипались, но в голове крутился вихрь из лиц, имён и невозможных слов.

Мать. Сестра. Альбина.

— Спи, — мать наклонилась и поцеловала её в лоб. Запах мамы был самым родным, забытым, из самого детства. — Спи, моя девочка. Я никуда не уйду. Я буду здесь, когда ты проснёшься.

— Маша… — пробормотала Лера, уже проваливаясь в сон. — Где Маша? Она… она была на Бали…

Мать и Ангелина переглянулись. На их лицах мелькнула тень.

— Спи, — повторила мать, гладя Леру по голове. — Об этом мы поговорим завтра.

Лера хотела спросить ещё, но веки сомкнулись, и тьма мягко приняла её — на этот раз не страшная, а тёплая, как объятия. А две женщины ещё долго сидели в полумраке у кровати, глядя на спящую, и молчали о том, чего она пока не знала: что её сестра-близнец сейчас лежит где-то за тысячи километров отсюда, на чужом берегу, и никто из них не знает, жива она или мертва.

Глава 3. «Та, что повесилась»

Лера проспала почти сутки. Когда она проснулась, в комнату лился яркий дневной свет. Боль в спине стала тише — теперь это была не острая, рвущая боль, а тупое нытьё, с которым можно было жить. Она лежала и смотрела в потолок, на деревянные балки, и впервые за всё время её сознание было ясным.

Она была жива. Это уже не вызывало сомнений. И всё остальное тоже было реальным — мать, сестра, этот дом.

Лера осторожно повернула голову. У окна, в том же кресле, сидела мать. Она дремала, склонив голову на грудь. В дневном свете её лицо было ещё более измученным — глубокие морщины, тёмные круги под глазами. Но это было то самое лицо. Лицо, которое Лера помнила висящим в полумраке сарая четырнадцать лет назад. Будто почувствовав взгляд, мать открыла глаза.

— Проснулась, — она тут же выпрямилась, наклонилась к дочери. — Как ты себя чувствуешь? Болит?

— Терпимо, — Лера сглотнула. Горло уже не было таким сухим. — Дай воды.

Мать поднесла к её губам стакан, придержала голову. Лера сделала несколько глотков. Простая вода никогда не казалась ей такой вкусной.

— Спасибо, — сказала она. И, помолчав, добавила: — Я хочу знать всё. С самого начала.

Мать поставила стакан на тумбочку. Её руки чуть дрожали. Она посмотрела в окно, собираясь с духом, и Лера видела, как тяжело ей даётся то, что она собирается сказать.

— Хорошо, — сказала мать. — Я расскажу. Но это будет трудно слушать, Лерочка. И мне трудно говорить.

— Я следователь, — тихо ответила Лера. — Я десять лет слушаю трудные вещи. Говори.

Мать слабо улыбнулась — горько, печально.

— У меня была сестра. Близнец. Альбина. Мы родились с разницей в десять минут. Были похожи как две капли воды — нас даже родная мать иногда путала. Мы росли вместе, делили всё на двоих. И не только игрушки и платья. — Мать сжала губы. — Мы делили одну тайну. То, что было у нас внутри.

— Что было внутри? — спросила Лера.

— Болезнь. Нет, не болезнь. Что-то другое. Жажда. — Она посмотрела дочери прямо в глаза. — Жажда убивать.

Лера лежала неподвижно. В её холодном, тренированном уме что-то медленно вставало на свои места — то, что она чувствовала в себе всю жизнь и боялась назвать словами.

— Продолжай, — сказала она.

— Сначала — раздражение, гнев, который трудно сдержать. Потом — мысли. Тёмные, навязчивые. А потом — голод. Настоящий голод, который ничем не утолить, кроме как… — Мать запнулась. — Кроме как убийством. Мы с Альбиной впервые почувствовали это в шестнадцать. Сначала мы думали, что сходим с ума. Мы не понимали, что с нами происходит. Мы боялись самих себя.

— И что вы сделали?

— Моя бабка — рассказала нам правду. Она сама была такой. Это идёт из глубины рода, никто не знает, откуда. Она научила нас тому, чему её научила её мать. — Мать глубоко вздохнула. — Что этот голод нельзя победить. Его можно только… направить. Кормить им что-то, что не сделает тебя чудовищем. Мы научились охотиться.

— Охотиться на людей, — медленно проговорила Лера.

— Не на людей, — резко поправила мать. В её глазах вспыхнуло что-то жёсткое. — На нелюдей. На тех, кто заслужил. Мы никогда — слышишь, никогда — не трогали невинных. Мы выбирали тех, кто сам был хуже зверя. Насильников. Убийц детей. Педофилов. — Она помолчала. — Так мы держали голод в узде. Так мы оставались… почти людьми.

Лера закрыла глаза. Перед ней проносились лица. Лица всех тех, кого она сама находила убитыми за свою карьеру следователя. Убитыми странно, чисто, без следов. Преступники, которых система не могла достать. Она всегда чувствовала, что в этих делах есть что-то, чего она не видит. Теперь она понимала, что именно.

— А Альбина? — спросила она.

Лицо матери исказилось от боли.

— Альбина была слабее меня. Или, может, наоборот — сильнее. — Она вытерла глаза. — Я научилась усмирять голод. Я нашла способ. Я охотилась на зверя — на настоящего зверя, в лесу. Кабаны, олени. Это не утоляло голод полностью, но смягчало его. Позволяло мне реже… делать остальное. Позволяло мне жить как человек. Растить вас. Любить вас.

Она посмотрела на Леру.

— А Альбина не смогла. Она пыталась. Видит Бог, как она пыталась. Но голод в ней был сильнее. Он рос, рос, и в конце концов она поняла, что больше не контролирует себя. Что однажды она убьёт кого-то невинного. И она не смогла с этим жить.

Лера открыла глаза.

— Так это была она. В сарае.

— Да, — прошептала мать. — В ту неделю я была в отъезде. Уезжала на охоту, далеко, чтобы вы не видели. Альбина оставалась с вами. И в один из тех дней она… она решила. — Голос матери дрожал. — Она надела моё платье. Специально. Чтобы все подумали, что повесилась я. Чтобы я могла исчезнуть, начать заново, а вас бы забрали к себе хорошие люди, подальше от этого проклятия. Она думала, что спасает нас всех. Что одной её смертью она оборвёт этот ужас. Альбина видела что вы с Машей не такие как мы.

— Но ты вернулась, — сказала Лера.

— Я вернулась. И нашла её. И тебя с Машей — вы сидели рядом с телом, держали её за руку и думали, что это я. — Мать закрыла лицо руками. — Я не смогла. Не смогла выйти и сказать: «Это не я, я жива». Потому что тогда я бы осталась с вами. А я знала, что несу в себе. Я боялась, что однажды и я не сдержусь. Что я причиню вам боль. Альбина отдала свою жизнь, чтобы оторвать меня от вас, — и я приняла её жертву. Я исчезла. Я позволила вам думать, что мать умерла. Это самое страшное, что я сделала в жизни, Лера. Хуже любого убийства.

В комнате повисла тишина. Лера лежала, глядя в потолок, и внутри неё боролись две вещи — холодная ярость следователя, которого четырнадцать лет водили за нос, и что-то детское, давно похороненное, что хотело просто заплакать и спросить: «Почему ты бросила нас?»

— Ты бросила нас, — сказала она наконец, и голос её был ровным, но в нём звенел лёд. — Меня и Машу. Нас разлучили. Маша исчезла. Я искала её четырнадцать лет. Ты хоть знаешь, что с нами было?

— Знаю, — тихо ответила мать. — Я следила за вами. Издалека. Всегда. Я знаю всё, что с вами случилось. И каждый день моей жизни — это плата за то, что я не была рядом.

Лера хотела ответить что-то злое, но в этот момент в комнату вошла Ангелина. Она держала в руках поднос с чашкой бульона.

— Я слышала ваши голоса, — сказала она. — Тебе надо поесть, Лера. Без еды ты не восстановишься.

Лера посмотрела на неё — на это лицо, так похожее на её собственное.

— А она, — Лера кивнула на Ангелину. — Откуда взялась она? Ты сказала, у тебя только мы с Машей.