Тальгат Арифуллов – Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая. (страница 2)

Она перебралась в загородный дом — летнюю усадьбу Ильхама на краю леса, куда раньше ездили только в каникулы. В гараже до сих пор стояли его вещи: удочки, инструменты, канистры с керосином для генератора. Запах нагретого солнцем дерева, бензина и сухой травы — запах счастливых августов, которых больше не будет.

Прошло полгода. Зима сошла, отшумела весна, наступило лето — серое и пустое для Маши, как и всё это время. Она почти не спала и много бегала вечерами по лесу, до изнеможения, чтобы хоть на час заглушить то, что копилось внутри.

В ту тёплую июльскую ночь она тоже бежала. Хвоя, нагретая за день земля, грибная прель, стрёкот в траве. И вдруг сквозь этот привычный, живой запах — крик. Женский. Рваный.

Дальше всё отпечаталось в ней в первый раз и навсегда — но не как последовательность движений, а как одно сплошное переживание.

Трое. Девушку — незнакомую, чужую, никакую ей — волокут в чей-то дом. Один смеётся. Другой снимает на телефон. Маша метнулась назад, к усадьбе, за ружьём Ильхама. Вернулась. Вошла.

Один насиловал. Двое снимали.

Она навела ружьё, велела остановиться. Тот, что с телефоном, потянулся за пистолетом, выстрелил — и пуля чиркнула её по левому боку, распорола кожу. И вот тут случилось то, чего Маша не забудет до самой реки, до самого дна. Боли не было. Был жар. Он хлынул из распоротого бока вверх, по всему телу, до кончиков пальцев — горячий, тяжёлый, как расплавленный металл. И вместе с ним пришла сила, которой Маша в себе не знала. Что-то щёлкнуло — тихо, окончательно, точно замок встал на место. Будто всю жизнь она ходила с вывихнутым суставом, а сейчас кость с хрустом вернулась в гнездо.

Она выстрелила насильнику в грудь — он отлетел к стене. Снимавшему — в спину, и тот рухнул в коридоре, и кровь толчками пошла у него изо рта. Третий рванул прочь, в лес. Патроны кончились. Маша побежала за ним.

Догнала легко — пьяный, грузный, он спотыкался о корни. Подножка. Он упал лицом в землю. Маша села сверху, коленями вдавила его руки в холодную землю, сомкнула пальцы на горле. Он бился, царапал ей руки — борозды потом будут кровоточить целую неделю. Но Маша держала. В её руках жила та самая сила — больше человеческой, та, что хлынула из распоротого бока, — и пальцы не разжимались, физически не могли, пока под ней не перестало дёргаться.

А потом наступила тишина.

И в этой тишине Маша впервые за полгода — за всю жизнь — выдохнула. Это было… облегчение. Вот что её потрясло. Не ужас, не отвращение, не раскаяние. Облегчение. Будто кто-то снял с её груди ту самую горящую крышу особняка, которую она таскала на себе всё это время. Внутри стало пусто и ясно — холодно и чисто, как небо в ночь над сгоревшим домом. Звёзды. Тишина. Покой.

Маша сидела над бездыханным телом и думала с пугающим, почти детским удивлением: «От чего такое удовлетворение и неожиданное облегчение».

Девушка к тому времени убежала — пока Маша гналась за третьим, та растворилась в темноте.

Маша вернулась к дому. Втащила тело третьего к двум первым. Сходила в гараж — за керосином Ильхама, тем самым, из счастливых августов. Облила всё: тела, пол, стены. Стянула с себя одежду в бурых пятнах, кинула в общую кучу. Чиркнула спичкой.

Огонь поднялся жадно, с гулом, и Маша смотрела в него — в тот самый огонь, что забрал её семью. Только теперь он работал на неё. Гарь, керосин, горящая плоть — этот запах больше не пугал её. Он стал её запахом.

Облегчение оказалось не лекарством. Оно оказалось потребностью.

Тишина внутри держалась недолго — пол года. А потом то, что Маша звала голодом, поднималось снова. И всякий раз мир услужливо подсовывал ей того, на кого его можно было направить. Маша заметила закономерность скоро: тех, кого она находила, всегда что-то прикрывало. Деньги. Власть. Погоны. Связи. Закон отворачивался от них с той же готовностью, с какой отвернулся от сгоревшего Ильхама.

Была прокурорша — холёная, в дорогом седане. Ночью на пустой дороге она сбила насмерть женщину с дочкой-первоклассницей и уехала, не сбавив хода. Дело рассыпалось само собой: то ли камер не оказалось, то ли камеры «не сохранились», то ли свидетели вдруг разучились говорить. Маша нашла её сама. И сделала так, что прокурорша больше никого никуда не повезёт. Снова — облегчение, тишина, чистое холодное небо внутри.

Были двое мажоров. Сыновья нужных людей, они забавы ради облили двух бездомных бензином и подожгли — снимали на телефон, как те катаются по асфальту живыми факелами. Их даже не задержали толком: подержали для виду и отпустили под подписку, к папиным адвокатам. Маша отыскала видео, отыскала их самих. И огонь, которым они так любили играть, в ту ночь нашёл наконец достойных хозяев.

С каждым разом она замечала за собой страшную, простую вещь: за каждым убитым ею стояло чьё-то горе. Раздавленная на дороге девочка. Двое сожжённых заживо, которых даже не считали за людей. Сломанная любовь, оборванная жизнь, мать, потерявшая ребёнка. Маша била не людей — она била по той силе, что приходит и отнимает у людей всё хорошее. По той самой силе, что забрала родителей, Айсель.

Жестокость не была удовольствием. Она была болью — её собственной болью, размазанной по тем, кто эту боль порождал. Но это было единственное, что заглушало гарь, навсегда осевшую у Маши в лёгких.

Так она и стала такой. Не злодейкой из сказки. Просто девочкой, у которой слишком много раз отняли — и которая перестала отдавать без боя.

А потом рядом начали появляться другие — те, кого она спасала и оставляла при себе.

Софью она встретила случайно — и страшнее всего. Маша шла по делу — очередной извращенец. Дом на окраине, поздний вечер. Она вошла на звук — и увидела не того, за кем пришла. Над телом мужчины стояла молодая женщина с дробовиком в трясущихся руках. Лейтенант полиции — Маша поняла это по форменной рубашке, брошенной на спинку стула. Только в тот миг в ней не было ничего от служительницы закона. Только человек, доведённый до самого края.

Это был её отчим. После смерти матери он насиловал Софью с пятнадцати лет, годами. Она терпела, замкнулась, выросла, надела погоны — будто пыталась встать на сторону закона, который её саму так и не спас. А выстрелила она не за себя. Софья узнала, что он не остановился на ней: завёл в дом новую жертву, ещё одну девочку, такую же, какой когда-то была сама Софья. И вот тогда что-то в ней сломалось окончательно. Она пришла и сделала то, чего не сделал за неё никто.

Маша помогла ей. Они были ровесницами — обеим по двадцать шесть. С тех пор они стали единомышленниками. Софья останется в участке — и оттуда станет тихо передавать Маше дела, которые закон бросил умирать в архивной пыли. Лейтенант, ведущая двойную жизнь: днём — погон, ночью — наводчица для той, кто доводит до конца недоделанное системой.

Зарину они вытащили вместе. Софья принесла дело первой: две пропавшие девушки, заявление, спущенное на тормозах. Маша и Софья распутали то, что официальное следствие распутывать не стало, — и вышли на насильника, три месяца державшего обеих взаперти в подвале. Успели не для обеих. Подругу Зарины спасти было уже поздно. Но тоненькую, в очках, едва живую Зарину вынесли на руках. Та отплатит даром, какого у Маши не было, — умением видеть мир сквозь любые камеры, пароли и чужие тайны.

Настю Маша спасла одна. В баре пьяная девчонка плакалась подруге: тренер фотографировал её, трогал, а потом просил молчать перед родителями. Маша расслышала это сквозь гомон и пошла к нему — просто убить, без затей, как ходила всегда. Но в доме тренера, уже занеся руку, она различила слабый стук по трубе из подвала. Там, в темноте, без воды и еды, доходила Настя — чемпионка, гроза ринга. Тренер оказался её парнем. Она нашла у него фотографии девочек — десятки детских снимков, спрятанных там, где никто не должен был искать. А он, чтобы заткнуть её навсегда, запер умирать. Маша вынесла не грозную бойчиху с афиш — она спасла сломленную, ту, из кого уже вынули всё, ради чего встают по утрам. Потому что сама знала, каково это.

Так и собралась её команда. Из спасённых. Из тех, у кого мир тоже отнял всё.

А была ещё Айсель. О ней Маша вспоминала иначе, чем обо всех остальных, — не болью, а теплом, которое тут же оборачивалось болью.

Айсель была единственным человеком на свете, которого Маша любила без оговорок, без расчёта, всем тем живым, что в ней ещё оставалось. Для Маши она всегда была маленькой, с торчащими косичками и щербинкой между зубами, с облезлым зайцем под мышкой. Которую Маша гладила по голове.

Айсель убили иначе. Сначала — изнасиловали. Маша узнает это много позже, по крупицам, и каждая крупица будет резать. Айсель возвращалась с олимпиады — умница, гордость, ехала с победой, с тетрадями, с планами на будущее, с целой жизнью впереди. Совсем юная, девятнадцать лет, светлая, ничего не подозревающая. Их было трое. Они отняли у неё всё в одну ночь — на обратной дороге.

Айсель не сказала Маше ни слова. Ни звонка, ни намёка. Несла это в себе одна — может, стыдилась. А через неделю — повесилась. Тихо, как умела всё делать тихо. Девочка, которая когда-то засыпала у Маши на плече.

Маша узнала правду от патологоанатома. Она пришла к нему сама. Заплатила — щедро, не торгуясь, отдала бы вдвое, вдесятеро. И он, оглядываясь на дверь, достал то, что обязан был уничтожить: образцы. ДНК трёх мужчин, оставшаяся на теле Айсель. Три профиля. Три тени без лиц.