Тальгат Арифуллов – Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая. (страница 1)
Тальгат Арифуллов
Маньяк поневоле. Возвращение из мертвых. Книга вторая.
ФЛЕШБЕК. МАША.
Вода была чёрной и холодной, как сама смерть, и Маша больше не боролась с ней.
Стрела сидела в груди — Маша чувствовала её даже здесь, в реке, как чувствуют забытый в теле осколок. Течение крутило, тянуло вниз, к камням, к тьме. Лёгкие горели. Сознание распадалось на слои, и каждый уносил по кусочку: сначала боль, потом холод, потом страх. Осталось только время. Оно перестало течь вперёд и потекло назад, разматываясь, будто плёнка в обратную сторону.
И Маша начала вспоминать.
Ей было шестнадцать, когда её жизнь свернула не туда — и она об этом даже не догадывалась.
Детдом пах хлоркой, варёной капустой и мокрыми тряпками, которыми мыли коридоры. Этот запах въедался в кожу, в волосы, и казалось — останется навсегда, как клеймо. Они с Лерой держались друг друга, спали на соседних койках, шептались по ночам, чтобы не услышала воспитательница. Две одинаковые девочки с одинаковыми холодными глазами, которых сторонились даже старшие.
Маша так и не узнала всех деталей — узнала позже, по обрывкам. Богатый человек по фамилии, которую тогда ещё не выучила, искал девочку для удочерения. Тихую. Без громкой родни. Без хвоста из бумаг, который потом будет тянуться. Заведующая детдома — женщина с приторной улыбкой и цепким взглядом — за конверт сделала так, чтобы хвоста не было вовсе. Ни записи о поступлении. Ни записи об удочерении. Ничего. Будто девочки и не было.
И выбрали сначала не Машу. Выбрали Леру.
Маша помнила тот день плохо и ясно одновременно. Помнила, как Лера перехватила её в коридоре — резко, цепко, своими ледяными пальцами. И проговорила ровно, буднично, как о пустяке — Тебя заведующая зовёт. Сказать что-то хочет. Иди, Маш.
— А ты? — не поняла тогда Маша.
— А я тут. Иди уже. — Лера легонько подтолкнула её в спину.
Ни слова про чужих людей за дверью. Ни слова про бумаги, про фамилию, про машину с тонированными стёклами у ворот. Маша никогда бы не пошла, если бы знала, — она вцепилась бы в сестру и не разжала рук. Лера это понимала. Поэтому и солгала — коротко, спокойно, не дрогнув ни одной чёрточкой лица.
Маша зашла в кабинет. И уже не вышла.
Там ждали — мужчина в дорогом пальто и женщина с усталыми тёплыми глазами. Заведующая с приторной улыбкой кивнула: «вот она». Бумаг, которые они подписывали, Маша не видела — да их толком и не было, всё уладил конверт. Её взяли за плечо, мягко, по-хозяйски, и повели к выходу через другую дверь — ту, что вела сразу во двор, к воротам.
Она обернулась один раз. Искала Леру взглядом в коридоре — и не нашла. Лера уже спряталась. В бойлерной, в подвале, где её не отыщут до завтрашнего утра, — чтобы не передумать, чтобы не выбежать, не вцепиться, не всё испортить.
Так Маша уехала — без следа, без бумаги, без адреса. Тенью. И только годы спустя, складывая всё своим холодным умом, Маша поняла, что сделала сестра в тот день. Богатую семью предложили Лере. Лера могла уехать сама — в белый дом за высоким забором. К жизни.
Она отдала это Маше.
Не потому, что боялась чужих. Не потому, что не хотела тепла, — она хотела его, как хочет любой ребёнок. Просто из них двоих она выбрала не себя. Холодная, резкая Лера, которая улыбалась редко и натужно, сделала единственную по-настоящему тёплую вещь в своей жизни — солгала любимой сестре в лицо и затолкала её в чужое счастье, а сама ушла в темноту, в детдом, в одиночество. Чтобы хотя бы у одной из них всё сложилось.
Документы тогда оформили быстро, тихо, без лишних бумаг. Ильхам заплатил. За то, чтобы не осталось ни единой записи — ни о поступлении в детдом, ни об удочерении. Будто её стёрли. Будто её никогда не существовало.
Тогда это казалось подарком судьбы. И лишь спустя годы, перерывая архивы, базы, запросы, Маша осознает, что именно эта тишина и развела их с Лерой навсегда. Сестра искала тень. А тени не оставляют следов.
Женщина исчезла — позже выяснится, что её убил один из тех, на кого охотилась сама Маша, тихий аккуратный убийца с делом о вырезанных сердцах. Единственная, знавшая, куда уехала девочка-без-документов, лёг в безымянную землю. И с ней умерла последняя ниточка.
Поэтому Лера не могла найти Машу. Не потому, что не искала, — потому что искать было негде. Ни записи, ни следа, ни имени. Сестра-тень растворилась в чужой фамилии, в чужом посёлке за высоким забором, и мир сомкнулся над этим, как вода над камнем.
Дом, в который её привезли, стоял на въезде в посёлок — белый камень, панорамные окна, лужайка, которую подстригал приходящий садовник. Ильхам Аббасович держал недвижимость: участки, склады, торговые площади — половина района значилась в его бумагах.
Ильхама Аббасовича она поначалу боялась. Высокий, с тяжёлыми бровями и негромким голосом, он напоминал ей всех мужчин, которых стоило опасаться. Но он ни разу не поднял на неё руки, ни разу не повысил тона. Дарил ей подарки. Учил ее водить машину. Называл — дочкой.
В семье уже жила девочка — Айсель. Родная дочь Ильхама от первого брака, двенадцатилетняя, с торчащими косичками и щербинкой между передними зубами. Она ходила за Машей хвостом и таскала облезлого плюшевого зайца, у которого не хватало уха. Забиралась к Маше под одеяло, когда снились кошмары, таскала ей конфеты, забиралась под бок во время мультиков, звала «апа» — старшая сестра. Рассказывала по секрету свои детские тайны. Маша обнимала её — тонкую, тёплую, доверчивую.
Незадолго до пожара отец стал хмурым. Маша слышала обрывки — телефонные разговоры на повышенных, слово «свалка», слово «полигон». Конкурент давил на Ильхама полгода: хотел выкупить большой участок за посёлком — под мусорный полигон, под деньги, которые пахли куда жирнее закона. Ильхам Аббасович не продавал. «Это земля, Регина, а не помойка под их карманы», — выговаривал он за ужином, и желваки ходили у него под смуглой кожей.
За три дня до той ужасной ночи в их переулке стояла серая машина с вмятиной на правом крыле. Маша заметила её — она замечала всё.
Пожар случился зимой, через месяц после того, как Маше исполнилось девятнадцать.
Она проснулась оттого, что дышать стало нечем. Дым стоял в комнате плотной горячей стеной, ел глаза, драл горло. Внизу что-то трещало, лопалось, ревело — живое и голодное. Маша помнила это рваными вспышками: коридор в огне, жар, обжигающий лёгкие изнутри, собственный крик — «Айсель!». Раскалённая дверная ручка, кожа, прилипшая к металлу. Девочка, забившаяся в угол, прижимающая к груди зайца с одним ухом, с расширенными от ужаса глазами.
— Иди ко мне. Иди, маленькая, ну.
Маша завернула её в одеяло, прижала к себе и пошла сквозь огонь. Не помнила, как нашла лестницу, как они оказались на снегу. Помнила только звёзды — невозможно яркие, чистые, равнодушные — и Айсель, кашляющую у неё на руках, живую.
А Ильхам и Регина остались внутри.
Маша сидела на снегу, держала Айсель, смотрела, как рушится крыша дома, в котором её любили, и не плакала. Слёзы выгорели вместе с домом. Полиция приехала, осмотрела, развела руками. Замыкание, заявили они. Старая проводка. Несчастный случай.
Но Маша уже умела видеть. Она нашла канистру в сугробе за забором — пустую. Нашла, кому мешал Ильхам: конкуренту, который годами облизывался на лес за усадьбой — хотел вырубить его под свалку, а Ильхам не продавал, не отдавал, стоял стеной. Маша собрала всё: имена, маршруты, свидетеля, видевшего чужую машину в ту ночь. Принесла следователю папку, аккуратную, как обвинительное заключение.
Через неделю папка исчезла. Свидетель «передумал». Дело о замыкании закрыли.
Тогда что-то внутри Маши тронулось с места — медленно, как трогается лавина. Не ярость. Хуже. Понимание.
Справедливости нет, есть лишь те, у кого денег и власти больше. И если так — стеной придётся стать кому-то другому.
Поджигателя она не тронула. Не решилась, не созрела ещё. А через год его машина слетит с трассы в реку, и он захлебнётся в собственном салоне — медленно, в темноте и холоде, точно так же, как захлёбывалась в дыму её приёмная семья. Маша узнает об этом из новостей и не почувствует ничего. Ни радости, ни торжества. Только смутную мысль, что у мира всё-таки есть счёты, которые он порой сводит сам.
Айсель забрали через три дня. Маша знала, что так и будет. Не надеялась — знала. Она была чужой по крови, её ведь и на свете официально не существовало, а у Айсель оставалась родная мать — первая жена Ильхама, которая теперь вернулась за дочерью. По крови. По праву.
Та приехала в светлом пальто, с лицом растерянным и одновременно решительным. Айсель плакала, цеплялась за Машу — за рукав, за пальцы.
— Я не хочу. Я хочу с тобой. Маша.
И Маша сделала то единственное, что умела делать с любовью, — отпустила её. Присела на корточки, заправила девочке прядь за ухо, улыбнулась так, чтобы Айсель поверила.
— Поезжай. Там твоя мама. Там будет безопасно. — Голос не дрогнул, она за этим следила. — А видеться будем. Я приеду.
Это была добрая, спасительная ложь, в которую так хотелось верить им обеим. Маша вложила зайца с одним ухом девочке в руки и легонько подтолкнула к двери.
Машина уехала. И стало очень тихо. Маша осталась одна. Совсем. Родителей забрал огонь, сестру когда-то увезла чужая машина из детдома, а теперь и последнее тепло увезли в светлом пальто. Каждый раз, когда она кого-то любила, мир приходил и отнимал.