Такаббир Кебади – Белая Кость (страница 40)
— Не нравится?
— А я хороший человек?
Из глаз Янары исчезло веселье.
— Хороший.
— Я сжёг ваши вещи…
— Твои, — поправила Янара.
Рэн сделал ещё глоток и налёг грудью на стол:
— Мы с тобой равны по положению. Давай договоримся. Если я говорю «ты», ты тоже говоришь мне «ты»… Я хочу к тебе прикоснуться. — Вытянув руку, провёл пальцами по её щеке, притронулся к подбородку. — Ты очень красивая.
Янара отклонилась назад.
Рэн поднёс ладонь к носу:
— И пахнешь зимой.
Хозяйка установила на стол тарелки с хлебом, сыром и мясом. Начала нахваливать похлёбку, но Рэн нетерпеливым жестом велел ей уйти.
— Сколько лет ты была в браке?
— Три года, — ответила Янара, отламывая от ломтя сыра кусочек.
— Почему у вас не было детей?
Янара пригубила кружку. Слизнула с нижней губы каплю вина. Не сводя с неё глаз, Рэн откинулся на бревенчатую стену и скрестил на груди руки. К голосу души присоединился голос тела. Как же не вовремя…
— Говорить на эту тему неприлично.
— Мы с тобой взрослые люди, и нас никто не слышит.
— Ладно, — кивнула Янара. Сложив руки на столе, потянулась вперёд и произнесла заговорщицким тоном: — Говорят, что мать моего покойного мужа была ведьмой.
Рэн изобразил на лице удивление:
— Да ну?
— Честно. Я ничего не придумываю. Она долго не могла понести, наколдовала себе беременность, а за это расплатилась с дьяволом способностью сына иметь детей.
Запрокинув голову, Рэн рассмеялся от души.
— Ну вот… Вы мне не верите.
Рэн резко встал, наклонился вперёд, обхватил ладонью затылок Янары и впился губами ей в губы. Кисло-сладкие, как самое лучшее вино, которое он когда-либо пробовал.
Опустившись на скамью, подпёр подбородок кулаком:
— Поехали со мной.
— Куда? — спросила Янара, прижимая пальцы к губам.
— В Фамаль. У меня скоро коронация.
— Простите. Я не могу, — проговорила она и надела на голову вдовий платок.
Рэн бросил на стол несколько серебряных монет и вышел из харчевни. Постоял возле коня, перебирая шелковистую гриву. Кивнул наёмнику:
— Скачи к хозяину дозорной вышки. Скажи ему, что его сестра отныне будет жить в столице. Забери у него иноходца и найди дамское седло.
Он бы мог купить другого коня, но где в этой глуши его найдёшь? А иноходец выносливый, в меру резвый, и главное, послушный.
Вернувшись в харчевню, Рэн застал Янару сидящей на корточках перед камином. Опустился рядом и направил взгляд на жаркое пламя:
— Обещаю вести себя как рыцарь.
— Моё место в монастыре.
— Используй то, что тебе подарила мама.
— Жизнь?
— Красоту.
Янара надсадно вздохнула:
— У меня нет вдовьего платья. У меня ничего нет. Вам будет за меня стыдно. И что скажет ваша мама? И вообще, я вас совсем не знаю.
— По дороге в Фамаль познакомимся поближе.
— Может, я сплю?
Рэн рассмеялся и обнял Янару за плечи.
Часть 14
В религиозные праздники нельзя работать, и настоятельница отправляла девочек-прислужниц домой. Эти несколько дней в кругу семьи были для Янары серьёзным испытанием. Она всегда не там сидела, не там стояла и всё делала не так. Единственным местом, где Янара ни у кого не путалась под ногами, был сеновал под крышей конюшни. Если ей не поручали пасти коз, она забиралась наверх, пряталась в сено и спускалась поздно вечером. Отец ворчал, что дочка совсем одичала в своём монастыре, и брал её с собой в деревню: обменять козье молоко на муку или купить что-либо у странствующего коробейника. Сажал Янару на свою лошадь в мужское седло, а сам шёл рядом и говорил, как надо держать спину, как натягивать и попускать поводья. Это всё, что она узнала о верховой езде.
Сейчас Янара ехала в дамском седле. Точно такое же она видела у супруги лорда, в чьих владениях находился монастырь. Дворянка иногда проведывала свою шестую по счёту дочь, которую отдала Богу в невесты, едва та научилась ходить.
Ныли ноги и руки, в спину будто вгоняли кол, и он медленно двигался вдоль позвоночника, парализуя тело. Вызывая из памяти образ грациозной леди, Янара изо всех сил старалась держать правильную осанку и не показывать вида, с каким трудом ей даётся каждая лига. Вдобавок к этому Янару смущали наёмники. Сначала она избегала на них смотреть: вдруг кто-то неправильно расценит её взгляд. А потом успокоилась: рядом с ней рыцарь, он не даст её в обиду. Холаф тоже был рыцарем, но его не рыцарское поведение объяснялось тем, что Янара была его женой. И лорд Мэрит — рыцарь. Однако в его обязанности входило держать челядь, и в том числе невестку, в чёрном теле. Теперь она вдова и пополнила ряды тех, кто находился под защитой доблестного воинства. Во всяком случае, так написано в книгах. В монастыре не хранили бы рукописи с заведомой ложью.
В одной из деревень им повстречался купеческий обоз. Рэн купил Янаре перчатки для верховой езды, ботинки на меху, плащ на подкладке и с капюшоном, вязаный шарф и платье из толстого сукна. Она не противилась, понимая, что в своей старой одежде походит на нищенку, и не беспокоилась о том, чем будет расплачиваться. Под ней иноходец — Рэн сказал, что это часть её приданого. Она отдаст ему коня.
Отряд из девяти человек делал остановку после полудня, чтобы перекусить, и вечером, когда всё вокруг исчезало в темноте и редкие звёзды, мелкие как горошины, тоскливо смотрели вниз. Обед и ужин проходили в молчании. Молчали и посетители — те немногие, кто не сбежал из харчевни при появлении наёмников. Наверное, им некуда было идти. Они глотали похлёбку или кашу, запивали элем или сидром и, вытянув ноги, ковырялись в зубах, искоса поглядывая на воинов.
Янара начала сомневаться, что их с Рэном сопровождают наёмники. Вот её отец был чистейшим наёмником, несмотря на то что в его опочивальне хранились рыцарские доспехи. Ни зимой, ни летом он не снимал стёганую куртку и штаны из нескольких слоёв материи, прошитых крупными стежками. Не любил стричься, и волосы спадали на плечи нечёсаными прядями. Бороду подравнивал большими ножницами, ими мать резала крапиву на оладьи. Забывал утром умыться и лишь после долгих препирательств мыл руки перед тем, как сесть за стол. От него пахло дымом и конским навозом. С его сапог грязь отпадала лепёшками. В разговоре он вворачивал такие словеса, что Янара от стыда давилась воздухом. А однажды отец до полусмерти избил бродячего менестреля, приняв за любовника жены.
Спутники Рэна совсем другие. И Рэн другой.
Забывая о ноющем теле, Янара с любопытством смотрела по сторонам. Она никогда не путешествовала и ничего толком в своей жизни не видела. Холмы ей казались горами, озёра — морями, сосны — исполинскими великанами, небо — огромными воротами в рай; к ним вела дорога, сливаясь с небесами на горизонте.
Янара не хотела думать, что ожидает её там, за горизонтом, что прячет в себе эта мнимая обитель блаженных. В постоялом дворе она запирала дверь своей комнатушки на засов, забиралась на кровать и, не замечая холода замёрзшей постели, пыталась разобраться в своих чувствах к Рэну.
У него тёплый взгляд и тёплые руки. Когда он прикасается к ней, будто невзначай, поправляя капюшон или помогая сесть в седло, или придерживая поводья её коня при переходе через ручей — внутри становится тепло. И неважно, что дует промозглый ветер, а тело цепенеет от неудобной позы — стоит Рэну посмотреть на неё, как в жилах начинает бурлить горячая кровь. Вечера возле очага в тавернах… Она никогда их не забудет. Они садились в низкие кресла, лицом к лицу. Её ноги между его ног. На полу две покорные тени. Рэн что-то рассказывает. Смеётся. Иногда постукивает пальцами по её колену. Ему кажется, что она не слушает, витает мыслями где-то далеко. Она не далеко. Близко. Так близко, что слышит, как бьётся его сердце. Как между словами он на миг задерживает дыхание. Тянется к ней. А она боится шевельнуться и вынырнуть из сна.
Если бы он притянул её к себе — она бы обняла его крепко-крепко, прижалась к нему сильно-сильно. Это ведь сон, вымысел разума. Пусть разум придумывает сказку, в которой рядом с мужчиной — ей хорошо. Ведь на самом деле — с мужчиной плохо.
Рэн брал Янару за руку и провожал до комнаты. Согревал прощальным взглядом и отправлялся к себе. Он тоже не хотел её будить. Переступи он порог, сними с себя и с неё одежду — она проснётся. Пробуждение будет таким болезненным, что после него не захочется жить.
Через пять дней путники остановились на последний ночлег. До столицы оставалось всего несколько лиг, но с наступлением темноты городские ворота закрывались. Об этом Янара узнала из разговора крестьян, которых в зале было так много, что хозяин велел слугам принести из кухни ещё один стол и выделил Янаре и Рэну по комнате в хозяйской части постоялого двора.
Рэн не явился к ужину. Не пришёл он и позже, когда посетители разбрелись по каморкам, а те, кому не хватило кровати, улеглись на полу и на скамьях, пристроив под головы баулы и мешки. Янара сидела за столом и смотрела на два стула, установленных по её просьбе возле очага. Стульям было тепло. Ей — холодно.
Далеко за полночь кухарки перестали греметь посудой, потушили масляные лампы — оставили только одну, на крюке возле входной двери — и отправились по домам, прикрывая ладонями зевки.
Огонёк с трудом пробивался сквозь покрытое нагаром стекло, пламя в очаге теряло силу. Янара глядела на спящих мужчин и пыталась понять, что она здесь делает. Не в этом зале, не в харчевне — а за границей своего мира. Без денег, без вещей, без планов на будущее. За последние дни разум впервые стал задавать вопросы: куда она едет, к кому и зачем? Янара искала ответы и не могла их найти.