Такаббир Кебади – Белая Кость (страница 15)

— Вы его получите, — прошептал лорд в ответ. — Но не сейчас.

Лейза развернулась и направилась к холму.

— Это нечестно! — крикнул юноша, раскачивая клетку. — Вы мне обещали! Это нечестно! Ваша светлость! Миледи! Вернитесь!

Путники взошли на гребень холма, поднялись в сёдла и продолжили путь.

Впереди ехали двое Выродков, держа факелы. Уже стемнело. Поле Живых Мертвецов осталось позади. К дороге вплотную подступил лес. Рэн в этот раз держался возле матери, тайком бросая на неё взгляды. Она никогда не говорила о тяге отца к сочинительству. Молчала и сейчас. И почему какое-то стихотворение заставило её разволноваться и забыть об осторожности? Ведь на том поле собрались люди отнюдь не довольные своей жизнью. Воины искрошили бы их в куски. Напрасные и невинные жертвы сейчас никому не нужны!

— Прошение о помиловании, — проговорил Айвиль, держась справа от Лейзы.

Она кивнула и обратилась к Рэну:

— Когда твоего отца заточили в темницу, ему разрешили написать прошение о помиловании. Он написал стихотворение.

— Его зачитали на суде, — сказал лорд.

— Меня на суд не пустили. Я была под домашним арестом. Мне потом рассказали, что там было что-то о белой кости, пурпурной крови и золотых крыльях.

— Это было не прошение, а угроза, — вновь подал голос Айвиль.

Глядя на гриву кобылы, Лейза со стоном выдохнула:

— Я просила отдать мне стихотворение мужа. Хотела сохранить как память. А мне сказали, что его выбросили. Получается, обманули.

— Если эта бумага сохранилась, вы её получите, — пообещал Айвиль и натянул поводья. — Миледи! Стойте на месте!

Лошадь, впряжённая в телегу, дрожала с такой силой, что оглобли ходили ходуном. На дороге лежали, утопая в грязи, тела. Вокруг валялись тряпки, втоптанные в чёрное месиво. Похоже, что люди ехали на поле Живых Мертвецов, а их ограбили и убили.

Рэн спрыгнул с коня, забрал у Выродка факел и склонился над телами. Молодая женщина: бледное лицо и застывшие глаза, устремлённые в небо. Горло перерезано, одежда залита кровью. В пяти шагах от матери лежала девочка, уткнувшись лицом в землю. Ей воткнули нож в спину. Нож забрали, но о ширине клина можно было судить по разрезу на стёганой кофте. Рэн присмотрелся к следам. Девочка умерла не сразу, барахталась и ползла к матери. Из-под телеги торчали босые ноги мужчины. Рядом стояли сапоги и валялись продырявленные башмаки…

Рэн выпрямил спину и уставился на мешок, кем-то оброненный между кустами.

— Они не могли уйти далеко. Найдите их!

Две сотни Выродков ринулись в лес, и всё вокруг наполнилось звуками: кони всхрапывали, кольчуги звенели, ветки трещали.

Чувствуя на себе взгляды Айвиля и Лейзы, Рэн всматривался в темноту. Если бы горы были рядом, он бы попросил горных духов обратиться в камни и преградить убийцам дорогу. Но вокруг только грязь, лес и небо.

Шум отдалился и стал еле слышен.

— Довезём их до ближайшей деревни, — проговорил Рэн. — Крестьяне о них позаботятся.

Рыцари уложили тела на телегу, укрыли рогожей и развернули лошадь. Наблюдая за ними, Рэн думал о человеке, который сидит сейчас в клетке и в толпе высматривает своих родных. Он умрёт от холода, голода и жажды, уверенный, что его бросили. Похоронили заживо.

Теперь шум приближался. Выродки выехали на дорогу и швырнули на землю двоих, одетых в гамбезоны. Один босой. Не успел сменить обувь.

Не пытаясь подняться, мужики озирались и скалились как волки. Одичавшие взгляды, кудлатые бороды, взлохмаченные волосы.

Рыцари рывком поставили их перед Рэном на колени.

— Лорд, смилуйтесь, — промямлил тот, что помоложе. — Как перед богом клянусь, никого и пальцем больше не трону.

Рэн вытащил из ножен меч. Лейза отвернулась. Айвиль свёл брови.

Мужики протянули к Рэну руки, поползли к нему на коленях:

— Помилуйте нас… Помилуйте…

Других слов они явно не знали.

Рэн снёс молодому убийце голову одним верным ударом. Следуя за движением меча, крутанулся вокруг себя и срубил голову второму мужику. Тот даже не успел понять, что происходит, — умолк, не закончив фразу. Рэн подождал, когда эсквайр вытрет клинок. Вложил его в ножны и, держась за высокую луку, взлетел в седло.

— Можно было отвести их в деревню, — проговорил Айвиль, с задумчивым видом почёсывая щетину на подбородке. — Там бы их судили и отправили на поле Мертвецов.

— Я их помиловал, — сказал Рэн и, расправив сзади плащ, движением бёдер послал коня вперёд.

Янара сунула Люте в руки скомканную нижнюю рубаху:

— Спрячь. Постираешь ночью, чтобы никто не видел.

Старуха кивнула:

— Никто не увидит, миледи. Не волнуйтесь.

Закрыв за ней дверь, Янара посмотрела на вторую служанку, суетящуюся возле кровати.

Люта и Лита — сёстры-близняшки — жили в замке с рождения. Прислуживали отцу герцогини, потом герцогине, матери Холафа. Последние три года скрашивали одиночество Янары. Вместе с ней вышивали и шили, тайком приносили книги из библиотеки и слушали раскрыв рты, как она читает. Обрабатывали на её спине раны после порки. Плакали, когда хотелось плакать ей, и пели, когда Мэриты отлучались из крепости.

Наблюдая, как Лита замывает пятно крови на матрасе, Янара подавила тяжёлый вздох. Глупо… Как же всё глупо и опасно! Если не сейчас, то через три — четыре месяца Холаф и его отец узнают, что она водила их за нос. Какое наказание ожидает её за ложь? Разденут донага и будут хлестать плетью, пока она не потеряет сознание. Потом сбросят в узилище под угловой башней. Так поступили со старостой одной из деревень, когда его уличили в обмане. В чём заключался его обман, никто не знал. Господа не посвящали слуг в подробности. Просто собрали обитателей замка во дворе и предупредили, что всякого, кто опустится до лжи, ждёт такая же участь. Люта и Лита догадались, что задумала Янара, и всё равно решили ей помочь.

Послышалось бренчание цепей. Стражники опускают подъёмный мост… Янара в ужасе приникла ухом к пергаменту, заменяющему стёкла. Неужели приехал Холаф? О, господи! Хоть бы не он! Холаф пренебрегал многими правилами, не отличался чистоплотностью и брал жену, когда хотел. Его вряд ли остановит ложь о беременности.

— Иди на лестницу, — велела Янара старухе. — Если господин надумает прийти ко мне, скажи ему…

Лита вытерла мыльные руки о передник, заправила под чепец седые космы и уставилась на хозяйку, ожидая окончания приказа.

Янара провела ладонью по лицу, не в силах сдерживать дрожь в пальцах:

— Беги на кухню и принеси нож.

Накинув одеяло на матрас, Лита ногой затолкала ушат с водой под кровать и с понурым видом покинула опочивальню.

Обхватив себя за плечи, Янара прислонилась к стене. В монастыре ей говорили: «Будь покорной мужу». Она покорялась. «Будь верной». Даже в самые тяжёлые минуты она не помышляла о другом мужчине. «Люби и почитай». А вот с этим не сложилось. Невозможно любить и уважать человека, который превращает тебя в грязное и ничтожное существо. Убить мужа и свёкра не получится. Злости хватит. Сил и умения — нет. Но уйти из этой жизни с достоинством она найдёт в себе силы. И пусть новый Бог осуждает такие поступки, пусть люди сочтут её грешницей, она не станет исполнять желания подонков и с того света, из преисподней, призовёт их к ответу.

Донёслась какофония звуков: стук и скрип, унылый цокот копыт и лязг металла. Янара вновь приникла ухом к пергаменту. Ни залихватского свиста, каким обычно отмечал своё возвращение домой Холаф. Ни смеха рыцарей, предвкушающих обильную трапезу. Мэрит — старший не щёлкает плетью, поторапливая конюхов и слуг.

— Миледи… — прозвучало от порога.

Янара обернулась. Ей хватило одного взгляда на служанок, чтобы понять: старый Бог, которого незаслуженно охаяли и заменили новым, услышал её мольбы.

Надевая на ходу накидку из овечьей шерсти, Янара выскочила из комнаты. По привычке побежала на смотровую площадку. На полпути развернулась — сверху она увидит всё, но ничего не услышит. Спотыкаясь и подгоняя идущих впереди старух, Янара спустилась по винтовой лестнице. Перед тем как выйти наружу, натянула на лоб капюшон и глубоко вздохнула.

Ступив на деревянную лестницу, ведущую во внутренний двор, Янара оцепенела. Лита и Люта заставили её пригнуться и закрыли собой. Троица, облачённая в бесформенную серую одежду, слилась с серой башней и не привлекла к себе внимания.

Янара смотрела поверх сомкнутых плеч старух и никак не могла собраться мыслями. Она провела в затворничестве три года и сейчас чувствовала себя птицей, которая разучилась летать. С высоты смотровой площадки крепость выглядела игрушечной, и лишь близость к облакам доказывала обратное. Теперь крепостные стены казались Янаре неприступными скалами. Столпившиеся на галерее стражники походили на чучела, которых подняли на стену, но не успели расставить между зубцами. Соседняя башня злобно щурилась узкими окнами — щелями и пугала непонятными символами, вырезанными на камнях. Ворота были открыты. За ними виднелся мост, а чуть дальше — дорога.

Чтобы вырваться на волю, надо пробежать мимо слуг, замерших возле кузни и конюшни, мимо рыцарей, горделиво восседающих в сёдлах. А главное, надо пересечь двор, посреди которого на повозке лежал Холаф. Лошадь, впряжённая в телегу, прядала ушами и косилась на людей.

Мэрит — старший стоял на крыльце хозяйственной постройки и, глядя на тело, прикрытое суконным одеялом, убеждал себя, что сын устроил спектакль, а рыцари ждут не дождутся, когда герцог даст им знак поднять отца на смех.