Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 13)

— На нём инициалы. В. Г.

— В этом доме у многих были инициалы.

— Варвара Горчакова?

Анфиса Лукинична посмотрела на неё так резко, что даже морщины на её лице будто стали глубже. Не страх, не удивление, а мгновенное узнавание опасности, как если бы Софья назвала не имя, а пароль к запертой комнате.

— Откуда вы взяли это имя?

— Пока ниоткуда. Я предполагаю.

— Не предполагайте вслух. Здесь это слышат лучше, чем молитвы.

— Кто слышит?

— Те, кому давно пора было бы оставить нас в покое, если бы покой вообще был возможен после того, что люди делают друг с другом.

Она сказала это почти спокойно, но в словах была усталость настолько старая, что Софья вдруг подумала: Анфиса Лукинична не просто хранит тайну; она прожила рядом с ней слишком долго и теперь уже не отделяет свою жизнь от обязанности молчать. Такие люди редко становятся главными виновниками, но часто оказываются единственными, кто мог бы вовремя остановить катастрофу и не остановил, потому что послушание, страх, привычка или позднее раскаяние оказались сильнее.

— Вы знали девочку по имени Варвара? — спросила Софья.

— Я не настолько старая, — сухо ответила Анфиса Лукинична.

— Но Вы знаете о ней.

— О многих здесь знают понаслышке. Старые стены любят слухи.

— Вы опять говорите о доме как о живом.

— А вы опять делаете вид, что не понимаете, зачем приехали.

Софья медленно положила блокнот на колени. В гостиной было тепло, но по коже прошёл холод, не внешний, а тот, что появляется в разговоре, когда собеседник вдруг отказывается от безопасной игры и касается места, которое оба старались обходить.

— Тогда скажите мне, зачем я приехала.

Анфиса Лукинична повернулась к зимнему саду. За стеклянными дверями было темно, только листья кадочных растений местами отражали свет люстры, и в этих отражениях казалось, будто там, за стеклом, стоят не растения, а кто-то неподвижный и очень терпеливый.

— Вас позвали, потому что фамилии иногда возвращаются туда, откуда их вынесли, — сказала она наконец. — Но это не значит, что человек готов узнать, кому она принадлежала до него.

Софья не успела ответить. В глубине дома раздался звонок — короткий, приглушённый, не похожий на телефонный и всё же явно электрический. Анфиса Лукинична выпрямилась, и лицо её снова стало рабочим, собранным, почти бесстрастным.

— Третья комната, — сказала она скорее себе, чем Софье.

— Что случилось?

— Вызов с кровати. Валериан Семёнович.

Она уже направилась к двери, но Софья поднялась вместе с ней.

— Я пойду с вами.

— Не нужно.

— Я приехала работать с постояльцами, которые испытывают тревогу. Если он нажал кнопку ночью после всего, что произошло за ужином, это касается моей работы.

Анфиса Лукинична остановилась. Несколько секунд она смотрела на Софью так, будто взвешивала не профессиональные аргументы, а то, насколько быстро новый человек всё равно попадёт туда, куда дом намерен его привести. Затем коротко кивнула.

— Только не перебивайте его, если он начнёт говорить. И не верьте сразу, если он скажет, что всё забыл.

Они вышли из белой гостиной в коридор, где уже горел ночной свет. Днём и вечером пансионат старательно производил впечатление дорогого, тщательно организованного места: мягкие ковры, живые цветы, картины, бра на стенах, ненавязчивые камеры наблюдения в углах, почти невидимые кнопки вызова персонала. Ночью же вся эта современная оболочка истончалась. Коридоры казались длиннее, потолки выше, двери глуше, а картины на стенах — темнее, чем днём. Каждый поворот воспринимался не как часть планировки, а как решение, и Софья впервые поняла, почему пожилые люди здесь могли путать комнаты и времена: дом сам неохотно признавал, что подчиняется нынешней карте.

Третья комната находилась в южном крыле, ближе к лестнице, ведущей к библиотеке. Дверь была приоткрыта, изнутри падал жёлтый свет ночника. Анфиса Лукинична постучала костяшками пальцев, но ответа не дождалась и вошла первой.

Валериан Семёнович Сухово-Кобылин сидел на кровати, опираясь обеими руками на набалдашник трости, хотя трость, по логике, должна была стоять у тумбочки, а не лежать поперёк его колен, словно оружие. Он был в тёмном халате поверх пижамы, седые волосы растрепались, лицо осунулось, но даже в этом ночном, почти беспомощном виде он сохранял ту тяжёлую властность, которая у некоторых людей оказывается не социальной ролью, а способом удерживать себя от распада. На тумбочке стоял стакан воды, нетронутый; рядом лежали таблетки в маленькой пластиковой чашке. Окно было закрыто, штора задёрнута наполовину, и в комнате пахло лекарствами, старой кожей, табаком, которым здесь давно не могли пахнуть вещи, если только запах не въелся в них за предыдущие десятилетия, и ещё чем-то слабым, сладким, знакомым.

Сиренью.

— Валериан Семёнович, — сказала Анфиса Лукинична тем особым тоном, в котором забота не отменяла строгой власти. — Что случилось?

Он посмотрел сначала на неё, потом на Софью. Взгляд его был ясным, слишком ясным для человека, которого можно было бы списать на спутанность.

— Я не звал психолога.

— Кнопку нажали вы.

— Я звал живого человека, а не протокол.

— Тогда я правильно пришла, — сказала Софья.

Старик усмехнулся, но усмешка получилась сухой, почти болезненной.

— Вы быстро учитесь здешним ответам.

— Вы просили помощи?

— Я просил закрыть дверь.

Анфиса Лукинична подошла к двери и закрыла её плотнее, но не до конца; оставила щель, через которую в комнату проникала тонкая полоска коридорного света. Сухово-Кобылин заметил это и раздражённо стукнул тростью по полу.

— До конца.

— Валериан Семёнович, по правилам ночного ухода дверь остаётся приоткрытой.

— К чёрту ваши правила.

— Правила нужны, чтобы ночью все остались живы.

Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло такое выражение, что Софья на мгновение перестала быть наблюдателем. Взгляд старика был не сердитым и не старчески капризным; в нём был страх человека, который всю жизнь не позволял себе бояться и потому сейчас переживал страх как унижение, почти как физическое насилие над собственной личностью.

— Закройте, — произнёс он тихо. — Она считает открытые двери.

Анфиса Лукинична застыла. Софья увидела, как её рука, уже лежавшая на ручке, медленно сжалась.

— Кто? — спросила Софья.

Старик повернулся к ней резко.

— Не начинайте свои приёмы.

— Я спрашиваю не как психолог. Как человек, который стоит в комнате и слышит, что Вам страшно.

— Мне не страшно.

— Тогда зачем закрывать дверь?

Он молчал. Упрямое лицо, сложенное из дисциплины, гордости, старой власти и привычки презирать слабость, медленно теряло защитную неподвижность. Софья не торопила его. В пожилых людях, особенно в тех, кто всю жизнь занимал высокое положение, сопротивление часто держалось не на отсутствии правды, а на страхе произнести её в форме, где они сами будут выглядеть не судьями, а свидетелями, не теми, кто задаёт вопросы, а теми, кому наконец задают.

— Перед смертью Вера Никитична просила закрыть дверь? — тихо спросила она.

Сухово-Кобылин посмотрел на неё исподлобья.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. Пытаюсь понять.

— Она стучала всю ночь, — сказал он после паузы, и голос его стал глуше. — Не Вера. Другая. По дверям. Сначала у Оболенской, потом у Барятинского, потом у Кнорринг. Я слышал. Все слышали. Просто эти трусы сделали вид, что нет.

— Кто стучал?