Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 14)

— Та, о ком все здесь шепчут, когда сиделки думают, что старики спят.

Анфиса Лукинична подошла к тумбочке, взяла стакан воды, но он отстранил её руку.

— Валериан Семёнович, — сказала она тихо, — не надо сегодня.

— Почему? Потому что у нас появился специалист по памяти? Так пусть слушает. Она приехала слушать, пусть слушает, как взрослые люди превращаются в детей только потому, что какой-то дом решил открыть пасть перед смертью.

— Вы видели её? — спросила Софья.

Старик медленно повернул голову к окну. Штора там была задёрнута неровно, и в узкой щели между тканью и рамой виднелась темнота сада.

— Нет. Я не идиот и не мистик. Я никого не видел.

— Но слышали?

— Я слышал, как в коридоре называли имена.

— Какие имена?

— Не наши.

— Детские?

Он закрыл глаза. Морщины вокруг рта углубились, словно он сжал зубы так сильно, что боль прошла по всему лицу.

— Сначала я решил, что это Вяземская. Она любит свои театральные приступы. Потом подумал на Чегодаеву, у неё характер такой, что она и умирать будет с интригой. Потом на этого математика, он вечно бормочет по ночам, будто складывает трупы в столбик. Но голос был не их.

— Женский?

— Детский.

Софья услышала, как Анфиса Лукинична поставила стакан на тумбочку слишком осторожно, стараясь не звякнуть. Старшая сестра явно знала этот рассказ или какую-то его версию, но боялась не содержания, а того, что именно сейчас, при Софье, он начнёт приобретать форму.

— Что сказал голос?

Сухово-Кобылин открыл глаза. Теперь он смотрел не на Софью, а куда-то мимо неё, в то место комнаты, где свет ночника не доставал до угла.

— «Третий проснулся». Потом: «Третий не открыл». Потом засмеялась.

— Это было сегодня?

— Сегодня. И вчера. И в ночь перед смертью Танеева. Он потом весь день твердил, что его простили не того.

— Не за то?

— Нет. Не того. Именно так. «Меня простили не того». Чушь, конечно.

— Вы уверены, что чушь?

Он резко поднял голову, и в старом лице на мгновение проступил прежний прокурор, привыкший, что сомнение принадлежит ему, а не собеседнику.

— Я уверен, что человек перед смертью может говорить любую чушь.

— Особенно если всю жизнь говорил только то, что было безопасно?

Его рука на трости дрогнула. Софья поняла, что сделала шаг слишком близко к чему-то личному, но иногда в работе с сильным сопротивлением мягкость превращается в ещё одну форму соучастия. Она не хотела ломать его, но должна была понять, что именно защищает этот старик так яростно.

— Вы знаете, почему они говорили эту фразу, — сказала она. — «Она снова пришла за своими детьми».

— Я знаю только, что люди любят придавать смерти смысл, потому что иначе придётся признать, что тело просто сдаёт.

— А Вы? Вы придаёте смысл?

— Я занимался фактами.

— И что факты говорят сейчас?

Он усмехнулся, но глаза оставались тяжёлыми.

— Факты говорят, что четыре старых человека умерли от болезней, которые давно должны были их убить. Всё остальное — бред, расползшийся по дому из-за слабых нервов, старых сплетен и дурного управления.

— Тогда зачем Вы вызвали Анфису Лукиничну?

Сухово-Кобылин не ответил. За окном вдруг что-то тихо скользнуло по стеклу. Не ударило, не стукнуло, а именно скользнуло, будто по наружной стороне провели мягкой тканью или ладонью. Все трое одновременно повернулись к окну.

Штора оставалась неподвижной.

— Ветки, — сказал старик слишком быстро.

— У окна нет дерева, — произнесла Анфиса Лукинична.

Софья подошла к окну, но не стала сразу отодвигать штору. Она почувствовала на себе взгляд Сухово-Кобылина, полный злости и ожидания, а ещё взгляд Анфисы Лукиничны, в котором было почти молчаливое прошение не делать этого. Психологическая часть её сознания отмечала: если сейчас открыть штору и ничего не обнаружить, старик получит формальное подтверждение своей рациональной защиты, но страх никуда не исчезнет; если обнаружится след, тень, фигура, любой неопределённый стимул, дом получит ещё одну власть над всеми присутствующими. В обоих случаях выиграет не истина, а напряжение.

Она всё-таки отодвинула край ткани.

За окном была ночь, снег, дальний жёлтый свет фонаря и тёмные кусты сирени внизу. С высоты третьей комнаты — она располагалась на первом этаже, но цоколь усадьбы был высоким — никакая человеческая ладонь не могла дотянуться до стекла без лестницы. На стекле не было отпечатка, только тонкая полоса влаги, медленно сползающая вниз. Возможно, конденсат. Возможно, растаявшая снежинка. Возможно, всё, что угодно.

И всё же запах сирени стал сильнее.

— Закройте, — сказал Сухово-Кобылин.

Софья закрыла штору.

— Валериан Семёнович, — произнесла она, возвращаясь к кровати, — Вы сказали, что слышали имена. Вы можете назвать хотя бы одно?

Он смотрел на штору ещё несколько секунд, потом медленно опустил глаза на свои руки. Софья заметила, что пальцы у него белые от напряжения.

— Нет.

— Не можете или не хотите?

— Не имею права.

Эти слова прозвучали так неожиданно, что даже Анфиса Лукинична посмотрела на него с открытым удивлением. Не «не помню», не «не знаю», не «не стану». Не имею права. Формулировка человека, для которого запрет был юридической, нравственной или внутренней категорией, пережившей все внешние основания.

— Кто дал Вам этот запрет? — спросила Софья.

Он медленно поднял на неё глаза. Взгляд стал мутнее, но не от болезни; скорее от усилия удержаться на границе между прошлым и настоящим.

— Однажды, — сказал он, — я видел дело, которого не должно было существовать. В нём не было трупов. Не было обвиняемых. Не было даже потерпевших, потому что потерпевших, если верить документам, вообще никогда не было. Были только фамилии. Старые, новые, вычеркнутые, приписанные поверх, восстановленные по решению суда, изменённые «в интересах ребёнка». Тогда мне сказали, что иногда государство должно быть милосерднее истины.

— Кто сказал?

— Человек, который умер достаточно давно, чтобы вы не смогли задать ему этот вопрос.

— Это дело было связано с усадьбой?

Сухово-Кобылин закрыл рот, будто понял, что сказал слишком много. Старческий страх исчез, уступив место профессиональной осторожности, почти привычной.

— Я устал.

Анфиса Лукинична тут же воспользовалась этой возможностью.

— Вам нужно принять лекарство.

— Нет.

— Да, Валериан Семёнович.