Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 15)
— Я сказал нет.
— А я сказала да.
И в этой короткой перепалке было столько давно устоявшейся близости, что Софья вдруг увидела их отношения иначе. Анфиса не была для него просто сестрой, а он не был для неё просто капризным постояльцем. Между ними существовала история, возможно, не личная в привычном смысле, но связанная общей тайной, где забота и раздражение, вина и зависимость, страх и привычка смешались так давно, что уже не поддавались разделению.
— Если я усну, она придёт, — сказал старик тише.
— Если вы не уснёте, придёт врач с давлениемером, — ответила Анфиса Лукинична. — И это будет хуже.
Он неожиданно коротко рассмеялся. Смех был хриплым, почти чужим, но на секунду вернул его в настоящее. Он позволил ей подать таблетки, выпил воду, потом откинулся на подушки, и усталость сразу проступила на его лице так сильно, что Софья почти физически ощутила, как тяжело пожилому человеку держать оборону против собственного страха.
— Софья Андреевна, — произнёс он, когда Анфиса поправляла одеяло, — вы завтра будете задавать мне вопросы.
— Да.
— Не начинайте с приюта.
— Почему?
— Потому что тогда я совру.
— А с чего начать, чтобы Вы не соврали?
Он долго смотрел на неё из-под тяжёлых век.
— С фамилий. Фамилии лгут хуже людей.
Анфиса Лукинична резко повернулась к нему, но он уже закрыл глаза. Несколько секунд казалось, что он уснул мгновенно, как иногда засыпают очень старые люди, проваливаясь в сон не постепенно, а будто кто-то выключает в них свет. Потом он вдруг прошептал, не открывая глаз:
— И закройте дверь. Она считает тех, кто оставляет щель.
Анфиса Лукинична ничего не сказала. На этот раз, выходя из комнаты вместе с Софьей, она закрыла дверь до конца.
В коридоре было пусто. Ночной свет ложился на стены длинными тёплыми пятнами, за которыми углы казались ещё глубже. Где-то далеко работала посудомоечная машина, тихо звякали тарелки, и этот бытовой звук странным образом усиливал тревогу, потому что доказывал: жизнь учреждения продолжается, несмотря на всё, что в нём происходит. Люди убирают после ужина, стирают бельё, проверяют график лекарств, отмечают давление, закрывают окна, а в это время старики слышат детские голоса и боятся открытых дверей.
Анфиса Лукинична шла молча до самого поворота, потом остановилась у окна, выходящего на внутренний двор. Снаружи снег падал гуще, чем раньше, и в свете фонаря казался не снегом, а пеплом.
— Вы слышали достаточно на сегодня, — сказала она.
— Нет. Я услышала только начало.
— Начало было не сегодня.
— Тогда помогите мне понять, где оно.
Анфиса Лукинична медленно повернулась к ней. В её лице снова появилось то выражение, которое Софья уже видела раньше: не страх перед вопросом, а страх перед тем, что ответ, возможно, наконец будет дан.
— Не просите меня об этом ночью.
— Почему?
— Ночью в этом доме слова быстрее находят тех, кому предназначены.
— Вы верите, что мёртвые слышат?
— Я верю, что живые слишком часто говорят за мёртвых, пока однажды мёртвым не приходится самим напомнить, что они были.
Софья не стала спорить. В её профессии было много людей, которые объясняли боль через мистику, религию, судьбу, родовые проклятия, карму, знаки, и она всегда старалась услышать за этими словами не систему верований, а структуру травмы. Но здесь всё было сложнее. Анфиса Лукинична говорила не как суеверный человек, а как свидетель, которому рациональное объяснение давно не помогло жить легче.
— Валериан Семёнович упомянул дело, которого не должно было существовать, — сказала Софья. — Вы знаете, о чём он?
— Валериан Семёнович много чего упоминает, когда боится.
— Он боится не призраков.
— Никто здесь не боится призраков, Софья Андреевна. Призраки были бы даже милосердны. У них хотя бы есть право быть мёртвыми.
— А кого боятся здесь?
Анфиса посмотрела в сторону лестницы, ведущей вниз.
— Тех, кто выжил.
Она снова пошла, и Софья поняла, что разговор окончен. Они поднялись на второй этаж почти молча. У дверей комнаты номер двенадцать Анфиса Лукинична остановилась, достала из кармана связку ключей и несколько секунд перебирала их пальцами, хотя дверь Софьи не требовала ключа снаружи.
— Если ночью услышите, что Вас зовут, не отвечайте сразу, — сказала она.
— Даже если это персонал?
— Персонал постучит и назовёт себя.
— А если назовут меня?
— Особенно тогда.
Софья встретила её взгляд. В коридорном свете глаза Анфисы казались почти чёрными.
— Почему?
— Потому что имя — это не всегда обращение. Иногда это проверка.
Она ушла, не попрощавшись, и Софья осталась одна перед своей дверью. Некоторое время она стояла неподвижно, слушая удаляющиеся шаги старшей сестры, потом вошла в комнату и закрыла дверь. На этот раз — до конца.
В комнате всё было так, как она оставила: папка на столе, сумка у шкафа, одна штора задёрнута, другая наполовину открыта, мягкий свет лампы у кровати. Однако после визита к Сухово-Кобылину привычные предметы казались не вещами, а временными свидетелями, которым вскоре тоже придётся дать показания. Софья подошла к столу, открыла блокнот и начала записывать не выводы, а факты, потому что факты пока были единственным способом удерживать себя в той части реальности, где вещи можно назвать и расположить по порядку.
Четыре смерти за три месяца. Одинаковая фраза перед смертью. Детский голос в коридоре, слышанный Сухово-Кобылиным. Страх открытых дверей. Имена, которые он «не имеет права» назвать. Дело без потерпевших. Фамилии как ключ. Реакция Анфисы на имя Варвара Горчакова. Инициалы В. Г. на детском пледе. Запах сирени в нескольких местах дома. Западное крыло закрыто. Николай Александрович изолирован. Верещагин не удивляется, только контролирует.
Она перечитала написанное и вдруг почувствовала, что весь список выглядит как карта, на которой обозначены не места, а провалы. Каждая строка вела не к ответу, а к пустоте, где кто-то заранее уничтожил мост. И всё же эта пустота имела форму. Фамилии. Дети. Приют. Подмена. Свидетели. Старики, которые на пороге смерти слышат не зов Бога, не голос родственников, не музыку прошлого, а женщину, пришедшую считать кровати.
Софья достала из папки бабушкину фотографию и положила рядом с блокнотом. Вера Павловна смотрела куда-то в сторону, как и всегда, но теперь Софье казалось, что её взгляд направлен не мимо фотографа, а именно туда, за пределы кадра, где стоял старый дом. На обороте снимка всё та же фраза — «Не спрашивай у мёртвых то, что побоялись сказать живые» — вдруг перестала казаться странной семейной сентенцией и стала почти инструкцией.
Она сидела над фотографией долго, пока в коридоре окончательно не стихли шаги, пока отопление не перешло на более тихий ночной режим, пока снег за окном не превратил сад в размытое белое пятно. Потом, уже собираясь лечь, Софья услышала звук у своей двери.
Не стук. Не царапанье. Очень лёгкое касание, будто кто-то провёл пальцами по дереву на уровне детского роста.
Она не двинулась. Сердце ударило сильнее, но тело осталось неподвижным; годы работы с чужой паникой научили её сначала слушать, а потом реагировать. Звук повторился. Один раз. Потом ещё. Вежливо, терпеливо, почти ласково.
Софья посмотрела на дверь.
— Кто там? — едва не сказала она, но слова Анфисы Лукиничны всплыли в памяти так ясно, будто старшая сестра всё ещё стояла рядом: если ночью услышите, что Вас зовут, не отвечайте сразу.
За дверью было тихо.
Потом оттуда, из коридора, из узкой темноты между комнатами, донёсся голос. Детский, приглушённый, не плачущий и не смеющийся, а будничный, будто ребёнок выполнял поручение, которое ему давно велели повторять.
— Софья Андреевна Горчакова, — сказал голос. — Тебя забыли записать.
Она не подошла к двери. Не включила верхний свет. Не позвала персонал. Только сидела за столом, держа ладонь на бабушкиной фотографии, и чувствовала, как в комнате медленно, почти нежно, раскрывается запах белой сирени.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.