Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 12)
Раиса Глебовна тихо рассмеялась.
— Прекрасно, Константин Львович. У нас уже и конденсат пишет детскими пальцами.
— Никто ничего не писал, — резко сказал он.
— Пока нет, — произнесла Элеонора Платоновна.
Все посмотрели на неё. Она сидела, сложив руки на коленях, и лицо её снова стало спокойным, почти ясным.
— Сначала они просто проверяют, помнишь ли ты дверь, — сказала она. — Потом начинают называть имена.
Аркадий Наумович закрыл блокнот так осторожно, будто боялся потревожить что-то между страницами.
— Какие имена? — спросила Софья.
Элеонора Платоновна посмотрела на неё и ответила не сразу. В её глазах была усталость человека, которому надоело бояться, но который ещё не научился говорить без страха.
— Настоящие.
В этот момент часы в гостиной пробили половину восьмого, хотя, как успела заметить Софья перед ужином, они должны были отставать на десять минут. Звук был глубокий, медный, расходящийся по стенам, и от него дрогнули стёкла зимнего сада. Когда последний удар затих, где-то далеко, возможно, в коридоре второго этажа, возможно, в западном крыле, а возможно, внутри самой стены, раздался слабый детский голос, певучий и тонкий, как строка из старой считалки.
Софья не разобрала слов. Никто, кажется, не разобрал. Но все в белой гостиной услышали достаточно, чтобы перестать притворяться, будто вечер проходит обычно.
Верещагин первым пришёл в себя.
— На сегодня достаточно, — сказал он. — Всем нужно отдохнуть.
Постояльцев начали разводить по комнатам. Раису Глебовну пересадили в кресло-каталку, и она позволила это с тем видом, с каким императрицы, вероятно, позволяли нести шлейф. Аркадий Наумович долго искал карандаш, пока Софья не подняла его у пустого кресла и не протянула ему; он взял карандаш с такой осторожностью, словно вещь успела побывать не на полу, а в чужой памяти. Сухово-Кобылин прошёл мимо Софьи медленно, опираясь на трость, и задержался рядом всего на мгновение.
— Не позволяйте им сделать из вас слушательницу сказок, — сказал он негромко.
— А кем нужно быть?
— Свидетелем. Но свидетелей, Софья Андреевна, здесь не любят больше, чем призраков.
Он ушёл, не дожидаясь ответа. Элеонору Платоновну увела Анфиса Лукинична; перед выходом балерина оглянулась на пустое кресло и тихо, почти нежно сказала:
— Варенька опять не дождалась ужина.
Когда гостиная опустела, в ней остались только Софья и Верещагин. Сиделки убирали посуду в соседней комнате, за стеклом зимнего сада темнели неподвижные листья, на столе остывал чай, и весь недавний разговор уже мог бы показаться неловкой сценой, вызванной старческой тревогой, если бы не то, как директор стоял у камина, чуть опустив голову, и смотрел не на Софью, а на пустое кресло.
— Вы знали, что там будет плед? — спросила она.
— Это гостиная, Софья Андреевна. Здесь всегда есть пледы.
— Детские?
Он поднял взгляд.
— Иногда наши постояльцы привозят с собой странные вещи. Куклы, игрушки, детскую одежду, старые письма. Старость часто возвращает человека к началу.
— Чьё это кресло?
— Ничьё.
— Именно поэтому на него все смотрят?
Верещагин провёл рукой по лицу, и на мгновение его безупречная сдержанность дала трещину. Он выглядел уставшим. Не раздражённым, не испуганным, а именно уставшим так, как устают люди, годами закрывающие одну и ту же дверь, за которой кто-то каждый вечер снова начинает дышать.
— Завтра утром я покажу Вам медицинские документы, — сказал он. — Начните с них. Не с пледов, не с детских голосов и не с ассоциаций Элеоноры Платоновны.
— Вы правда думаете, что документы объяснят происходящее?
— Я думаю, что документы хотя бы не меняют показания в зависимости от освещения.
— Иногда именно документы лгут дольше всех.
Он ничего не ответил. За окнами зимнего сада снова начался снег, и его почти не было видно в темноте, только редкие белые точки появлялись на стекле и сразу таяли. Софья подошла к пустому креслу, взяла голубой плед и развернула его. Он был старый, мягкий, явно стиранный много раз, с вышивкой по краю. В одном углу, почти незаметно, нитью чуть более тёмного оттенка были выведены две буквы.
В. Г.
Софья провела пальцами по вышивке, и ей показалось, что ткань пахнет не лавандой, не лекарствами и не старым шкафом, а чем-то совсем другим: холодной спальней, воском, детским мылом и белой сиренью, которую когда-то сорвали слишком рано.
— Верните на место, — сказал Верещагин.
Его голос был тихим, но в нём впервые не осталось вежливости.
Софья посмотрела на него.
— Почему?
— Потому что некоторые вещи лучше не трогать без причины.
— А причина уже есть.
Она сложила плед обратно, но не сразу положила его на кресло. Несколько секунд они стояли друг напротив друга, и между ними было не просто несогласие специалиста и администратора, а первый ясный контур будущего противостояния. Он хотел сохранить порядок, даже если порядок был построен на замалчивании. Она приехала из-за письма, но теперь понимала: письмо было только ключом, а замок находился глубже, в самом устройстве дома, где старики ужинали под хрустальной люстрой, пустое кресло ждало девочку с инициалами В. Г., и каждый делал вид, что не слышит, как в стенах начинается перекличка.
Когда Софья наконец положила плед на место, в зимнем саду за стеклянными дверями что-то тихо упало. Возможно, лист. Возможно, капля с рамы. Возможно, маленький предмет, который давно лежал там, где его никто не искал.
Верещагин резко обернулся, но не пошёл проверять.
И это, больше, чем все его объяснения, сказало Софье: он тоже боялся узнать, что именно произвело этот звук.
Глава 5. «Она снова пришла за своими детьми»
Ночь в «Белой сирени» не наступала сразу, как это бывает в городских квартирах, где достаточно закрыть шторы, погасить верхний свет и позволить комнате стать частной, отделённой от улицы тонким стеклом и привычной уверенностью, что за стеной живут другие люди. Здесь ночь входила медленно, с осторожной хозяйской настойчивостью, будто не приходила снаружи, а поднималась изнутри дома: из подвалов, из щелей старого паркета, из глубины лестничных пролётов, из тёмных стёкол зимнего сада, где листья неподвижно блестели в отражении ламп, похожие на влажные ладони, приложенные к стеклу.
После ужина Софья Андреевна ещё некоторое время оставалась в белой гостиной, хотя разумно было бы подняться к себе, зафиксировать первые наблюдения, отделить факты от впечатлений и дать телу хотя бы иллюзию отдыха. Но она давно знала: в незнакомом доме самое важное часто происходит не во время официальной беседы, а в промежутках, когда люди думают, что уже сказали всё необходимое, когда персонал начинает двигаться свободнее, когда пожилые постояльцы перестают держать лица для чужого взгляда, а стены, насыщенные дневным теплом, начинают отдавать накопленные за годы запахи. Она сидела в кресле неподалёку от пустого места с голубым пледом и делала вид, что просматривает блокнот, хотя на самом деле слушала.
Сначала дом был наполнен обыкновенными звуками учреждения, живущего по расписанию: в коридоре катили тележку с посудой, где-то мягко закрылась дверь лифта, сиделка вполголоса уговаривала кого-то принять вечерние таблетки, из малой гостиной донёсся обрывок старого романса, который кто-то включил слишком тихо, чтобы он мог стать музыкой, но достаточно отчётливо, чтобы в нём появилось воспоминание. Затем звуки начали исчезать один за другим, не сразу, а как гаснут окна в большом доме, где у каждого жильца своё представление о том, когда можно оставить день. И чем тише становилось вокруг, тем сильнее выделялись другие шумы: едва заметный треск старого дерева под новыми панелями, долгий вздох труб, движение воздуха в вентиляции, сухое потрескивание камина, который уже не горел, но ещё помнил огонь.
Верещагин ушёл почти сразу после того, как сиделки увели постояльцев. Его вызвали по телефону, и он, извинившись, произнёс несколько сдержанных фраз о завтрашнем расписании, но перед уходом задержался у двери и посмотрел на Софью так, будто собирался что-то сказать не как директор, а как человек, уже понимающий, что формальные запреты здесь не сработают. Однако он промолчал. В этом доме, подумала она, вообще слишком много людей предпочитали молчание не потому, что им нечего было сказать, а потому, что каждое слово могло открыть больше, чем они готовы были выдержать.
Анфиса Лукинична появилась через несколько минут после его ухода. Она вошла беззвучно, как входят люди, привыкшие не будить больных, не пугать стариков и не становиться частью чужих ночных страхов. В руках у неё был небольшой поднос с чашкой чая и стаканом воды. Она поставила его на столик рядом с Софьей, поправила голубой плед на пустом кресле, причём сделала это с такой осторожностью, как будто укрывала не вещь, а отсутствующего ребёнка, и только потом посмотрела на гостью.
— Вам лучше подняться, — сказала она. — Первые ночи здесь редко бывают спокойными.
— А вторые?
— Вторые бывают честнее.
Софья закрыла блокнот.
— Анфиса Лукинична, кому принадлежал этот плед?
Старшая сестра не отвела взгляда, но в лице её появилось едва заметное сопротивление, знакомое Софье по пациентам, которые уже решили, что говорить будут, но ещё не готовы сделать первый шаг в собственный рассказ.
— Старой вещи не обязательно кому-то принадлежать сейчас.