Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 11)
— Пока ничего. Но если наложить этот порядок на старый план этажа, получается странная последовательность.
— Какая?
Он открыл рот, но Анфиса Лукинична вдруг сделала шаг от двери.
— Аркадий Наумович.
В её голосе не было грубости, но математик замолчал мгновенно, как будто этот тон был старше его упрямства. Софья посмотрела на Анфису, потом на Верещагина, и поняла: старый план этажа — ещё одна закрытая дверь.
— Мы ужинаем, — сказал директор, возвращая себе управление комнатой. — Не думаю, что обсуждение смертей полезно для аппетита.
— В нашем возрасте, Константин Львович, аппетит зависит не от темы, а от зубов, — заметил Сухово-Кобылин. — Но я согласен: госпожа Горчакова задаёт вопросы слишком рано. Пусть сначала поймёт, куда приехала.
— А куда я приехала? — спросила Софья.
Старик посмотрел на неё долго, с неприятной, почти судебной внимательностью.
— В место, где люди платят за спокойную смерть, а получают беспокойное прошлое.
После этих слов в гостиную вошли две сиделки с подносами, и разговор на время распался на бытовые движения: кому подать бульон, кому заменить приборы, кому помочь пересесть ближе к столу, кому напомнить о таблетке до еды. Эта будничность после только что прозвучавших фраз была почти невыносимой. Софья наблюдала, как Раиса Глебовна раздражённо отстраняет руку сиделки, хотя сама не может уверенно подняться; как Аркадий Наумович прячет блокнот под салфетку, будто его могут отобрать; как Элеонора Платоновна долго смотрит в ложку, где её лицо отражается маленьким и искажённым; как Сухово-Кобылин, не глядя, принимает стакан воды с достоинством человека, которому подают не лекарство, а присягу.
Ужин был лёгким, дорогим и почти безвкусным: овощной крем-суп, рыба, тушёные овощи, компот из сухофруктов. Пансионат действительно заботился о теле своих жильцов с безупречной дисциплиной, и в этом была особая жестокость контраста: тела здесь берегли, кормили, укрывали пледами, измеряли давление, подбирали диеты, а память, если она вдруг начинала подниматься из глубины, встречали тишиной, лекарствами и фразами о возрастной тревожности.
Софья ела мало, больше слушала. Постояльцы говорили о пустяках: погоде, новом пианисте, плохом сне, внуках, которые обещали приехать и не приехали, о том, что в библиотеке снова пропал второй том какого-то собрания сочинений. Но в этих разговорах, как в воде под тонким льдом, всё время двигалось другое. Раиса Глебовна ненавидела упоминания о родственниках, но спрашивала, кто сегодня звонил другим. Элеонора Платоновна спокойно говорила о парижских гастролях, но путала год и имя партнёра, зато при слове «приют» однажды так резко выронила ложку, что сиделка бросилась к ней раньше, чем звук успел затихнуть. Аркадий Наумович всё время считал: таблетки на подносе, шаги сиделок, паузы между ударами часов. Сухово-Кобылин молчал, но его молчание не было отсутствием участия; скорее он позволял другим говорить, чтобы потом вынести внутренний приговор.
Когда ужин подходил к концу, Верещагина ненадолго вызвали из гостиной. Он извинился, вышел, и с его уходом воздух изменился почти сразу. Не стал легче, нет, но стал менее гладким, как поверхность воды после того, как с неё сняли стеклянную крышку.
Раиса Глебовна первой нарушила молчание.
— Софья Андреевна, скажите честно, вы верите в наследственную вину?
— Это не клинический термин.
— Не уходите в профессию. Я спрашиваю не врача и не психолога. Женщину.
— Я думаю, вина не наследуется как цвет глаз. Но молчание, страх и способы оправдывать себя действительно могут передаваться через поколения.
— Красиво, — сказала она. — Почти утешительно. Значит, если мой муж был мерзавцем, дети унаследовали не вину, а только привычку молчать за обедом.
— Вы хотите говорить о муже?
— Боже упаси. Он и живым занимал слишком много места.
Сухово-Кобылин посмотрел на неё с холодным интересом.
— Вы стали смелой, Раиса Глебовна. Или неосторожной.
— А вы всё ещё путаете осторожность с добродетелью.
— Осторожность спасает людей.
— Иногда она только помогает им прилично предавать.
Софья заметила, что Анфиса Лукинична у двери закрыла глаза, будто услышала больно знакомую интонацию. Элеонора Платоновна вдруг тихо сказала, не обращаясь ни к кому конкретно:
— Нас тоже учили быть осторожными. Не бегать по лестнице, не говорить с чужими, не открывать, если зовут не по имени. Особенно не открывать, если зовут по старому имени.
Аркадий Наумович побледнел.
— По какому старому?
Балерина посмотрела на него с неожиданной нежностью.
— Ах, Аркаша. Вы же тоже знаете. Просто вам повезло забыть аккуратнее.
Он хотел ответить, но карандаш выпал у него из пальцев и покатился по полу к пустому креслу с голубым пледом. Никто не наклонился сразу. Все смотрели, как маленький жёлтый карандаш остановился у ножки кресла, будто у какой-то невидимой границы. Софья сама не понимала, почему этот пустяк вызвал в комнате такое напряжение. Потом Элеонора Платоновна прошептала:
— Это её место.
— Чьё? — спросила Софья.
Сухово-Кобылин резко повернулся к балерине.
— Молчите, Элеонора Платоновна.
— Вы мне не прокурор.
— К счастью для вас.
— Нет, Валериан Семёнович. К несчастью для всех нас вы когда-то были именно им.
Старик побелел не старческой бледностью, а той мгновенной, опасной бледностью человека, в которого попали слишком точно. Раиса Глебовна откинулась на спинку дивана, прикрыв рот пальцами, но её глаза блестели не ужасом, а острым ожиданием, словно она давно хотела, чтобы кто-нибудь наконец произнёс это вместо неё.
И в этот момент из зимнего сада донёсся звук.
Не стук и не скрип. Скорее лёгкое шуршание листвы, хотя все кадочные растения за стеклянными дверями стояли неподвижно, а за ними начиналась ночь. Затем послышалось что-то ещё, очень тихое, почти невозможное для взрослого слуха: будто маленькая ладонь провела по стеклу с той стороны, оставив на нём след.
Сиделка у двери ахнула первой. Анфиса Лукинична быстро перекрестилась, почти незаметно, движением, которое тут же спрятала в складках передника. Сухово-Кобылин, напротив, резко выпрямился, словно хотел приказать собственному телу не реагировать. Аркадий Наумович зашептал числа, совсем тихо, под нос, возможно просто считая удары сердца. Раиса Глебовна отвернулась к камину. Только Элеонора Платоновна смотрела прямо на стеклянные двери зимнего сада и улыбалась такой грустной, усталой улыбкой, будто после долгого отсутствия услышала знакомые шаги.
Софья поднялась. Никто не остановил её. Она подошла к стеклянным дверям медленно, чувствуя за спиной неподвижные взгляды, и увидела на тёмном стекле отражение гостиной: люстру, пожилые лица, белые стены, свои собственные плечи. За отражением находились растения, кадки, влажные листья, чёрные окна. Ничего больше.
Потом она заметила след на стекле.
Он был низко, примерно на высоте детской руки. Пять тонких полос на слегка запотевшей поверхности, проведённых изнутри зимнего сада или снаружи гостиной — Софья не могла понять сразу. След уже начал исчезать, растворяясь в тепле комнаты, но на несколько секунд он оставался достаточно ясным, чтобы не быть игрой света.
— У вас в зимний сад есть отдельный вход? — спросила Софья.
Анфиса Лукинична подошла к ней, но не близко.
— Есть. Со стороны парка. Но зимой его закрывают.
— Ключ?
— У Константина Львовича. И у меня.
— Кто-то мог зайти?
— Мог, — сказала она после паузы. — Если очень хотел.
— А если не хотел?
Старшая сестра посмотрела на след, который уже почти исчез.
— Тогда его могли позвать.
Софья обернулась к постояльцам. В этот момент Верещагин вернулся в гостиную, и она увидела, как его взгляд мгновенно прошёл по комнате, по лицам, по стеклянным дверям, по ней, по Анфисе Лукиничне, по пустому креслу с голубым пледом. Он понял, что что-то произошло, раньше, чем кто-либо успел ему объяснить, и это понимание было таким быстрым, что Софья окончательно убедилась: в «Белой сирени» странности не случались впервые. Они только становились труднее скрываемыми.
— Что произошло? — спросил он.
— Кто-то был в зимнем саду, — сказала Софья.
— Это невозможно.
— След на стекле был возможен.
Верещагин подошёл, посмотрел на дверь, но к этому времени отпечаток почти исчез. Осталась только влажная мутность, которую действительно можно было принять за дыхание комнаты.
— Конденсат, — сказал он. — В старых домах часто возникают температурные перепады.