Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 9)

И среди них, у самой стены, почти скрытая за спиной полной женщины в пуховом платке, стояла девочка.

Евгения заметила её не сразу, а когда заметила, ощутила ту самую профессиональную настороженность, которая возникает не от диагноза, а от несоответствия. Девочке было лет пятнадцать, может быть, чуть меньше или чуть больше, с бледным лицом, тёмными волосами, убранными небрежно, и глазами, которые казались старше всего остального лица. Она стояла неподвижно, не глядя на людей, будто старалась занимать как можно меньше места, но при этом всё пространство вокруг неё странным образом собиралось, как вода собирается вокруг камня. На ней была простая куртка, слишком городская и слишком тонкая для этого холода, на руках — вязаные перчатки, одна с маленькой дыркой у большого пальца. Женщина в платке что-то говорила ей, возможно, наставляла, но девочка не слушала. Она смотрела в окно вокзала, за которым серела дорога к лесу.

Потом она медленно повернула голову, и её взгляд встретился с Евгенией.

В этом взгляде не было ни просьбы, ни страха, ни обычного подросткового вызова. Было другое: мгновенное узнавание, от которого Евгения почувствовала неприятный холод под сердцем. Девочка смотрела на неё так, словно знала не её имя и не профессию, а какую-то подробность, спрятанную глубоко внутри, возможно, даже ту, которую Евгения сама предпочла бы не доставать из памяти. Взгляд длился всего несколько секунд, потом девочка отвернулась, но Евгения уже поняла, что именно эта девочка и есть Таисия, наследница, ради которой Варвара Илларионовна оставила открытой дверь.

Снаружи подъехали две машины. Водитель, пожилой мужчина с обветренным лицом, вошёл в зал, снял шапку и назвал фамилии почти без ошибок, как будто репетировал их заранее. Когда он произнёс «Лихачёва», Евгения подняла руку. Когда произнёс «Таисия Сергеевна», девочка вздрогнула, но не отозвалась, и женщина в платке подтолкнула её мягко, с досадливой заботой.

— Это она, — сказала женщина. — Таисия.

Водитель посмотрел на девочку, и лицо его изменилось. Очень ненамного, но Евгения заметила: губы сжались, взгляд стал осторожнее, почти суевернее. Он быстро отвёл глаза и добавил, обращаясь уже ко всем:

— До усадьбы часа два, если дорогу не перемело. Мост через протоку держится, но ехать надо засветло.

— Через какую протоку? — спросил Герман, убирая телефон.

Водитель будто не хотел отвечать, но всё же ответил:

— Через Чёрную.

Название прозвучало в маленьком вокзальном зале буднично, почти грубо, но после него на мгновение все замолчали, даже те, кто не должен был знать, почему это слово важно. Евгения посмотрела на Таисию. Девочка по-прежнему стояла у стены, но теперь её лицо стало ещё бледнее.

— Я там уже была, — сказала она тихо.

Женщина в платке обернулась к ней.

— Что ты говоришь? Не была ты там никогда.

Таисия не стала спорить. Она только посмотрела в окно, туда, где за станцией начиналась заснеженная дорога, и так же тихо, почти без выражения добавила:

— Не сейчас. Раньше.

Никто не ответил. Водитель кашлянул, поднял воротник и первым вышел на улицу. Остальные потянулись за ним, поднимая чемоданы, поправляя шарфы, пряча лица от холодного ветра, и всё это могло бы выглядеть обычным началом неудобной поездки в старую северную усадьбу, если бы Евгения не чувствовала с нарастающей ясностью, что каждый их шаг от вокзала к машинам уже входит в ту историю, из которой Варвара Илларионовна не смогла выйти даже смертью.

На крыльце вокзала снег хрустел под ногами сухо и резко. Дорога уходила к лесу, серому, плотному, неподвижному. Где-то далеко за ним должен был стоять дом.

Евгения подняла воротник пальто, крепче сжала ручку чемодана и за всю поездку подумала не о Марине, не о письме, не о матери и не о покойной Варваре Илларионовне, а о том, что дом на Чёрной протоке, возможно, уже знает, кто к нему едет.

Глава 3

Следователь, которому не нужен отпуск

Платон Сергеевич Воронцов-Кольцов не любил вокзалы, хотя в силу профессии бывал на них чаще, чем хотел бы признавать, и всякий раз испытывал одно и то же тягостное чувство: будто человек, оказавшийся среди гулких объявлений, скользкого пола, чемоданов, чужих голосов и пахнущих кипятком стаканов, на несколько минут теряет ясные границы собственной жизни. На вокзале каждый кажется временным, даже тот, кто приехал надолго; каждый держит при себе слишком мало вещей для правды о себе и слишком много для простого перемещения из одного места в другое. Люди здесь всегда куда-то уходят, но редко выглядят так, будто действительно знают, от чего уезжают и к чему приближаются.

Он стоял у окна маленького северного вокзала, держа в руке дорожную сумку, и наблюдал за теми, кого Варвара Илларионовна Вельяминова-Заболотская собрала после смерти с той же властной точностью, с какой, вероятно, при жизни расставляла людей за столом, решая, кому рядом с кем сидеть, кто должен говорить, кто молчать, кто чувствовать себя обязанным, а кто — лишним. Платон никогда не встречался с ней лично, хотя её имя слишком часто возникало в семейных разговорах, чтобы считаться случайным, и каждый раз произносилось так, словно вместе с ним в комнату входило не воспоминание о старой родственнице, а холодная тень дома, откуда все давно уехали, но куда никто по-настоящему не решался вернуться.

В отличие от остальных, он не строил себе иллюзий относительно причины собственного приезда. Завещание было поводом, формальной ниткой, за которую следовало потянуть, чтобы попасть в усадьбу законно, без объяснений, без служебных запросов, без необходимости изображать интерес к архитектурному наследию или родственной памяти. На самом деле Платон ехал не к Варваре Илларионовне и не за долей, которая, скорее всего, окажется либо ничтожной, либо обременённой таким количеством условий, что разумный человек предпочёл бы оставить её нотариусу вместе с пылью старого дома. Он ехал за делом, которое никогда не было делом в юридическом смысле и именно поэтому жило в его семье дольше любых расследований.

Его отец, Сергей Михайлович Воронцов-Кольцов, когда-то произнёс название Заболотья в кухне их московской квартиры поздно вечером, думая, что сын спит. Платону тогда было двенадцать или тринадцать лет, возраст достаточно взрослый, чтобы понимать: если взрослые говорят тише обычного, значит, речь идёт о чём-то важном, и достаточно детский, чтобы всё ещё верить, будто подслушанная тайна станет понятной просто потому, что ты услышал её первым. Он лежал в своей комнате с книгой под одеялом и слышал, как отец ходит по кухне, как мать, Лидия Андреевна, просит его не возвращаться к этой истории, как в стакане звякает ложка, хотя чай давно должен был остыть. Потом отец сказал фразу, которая осталась в Платоновой памяти не как смысл, а как заноза: «Там не проклятие, Лида. Там кто-то очень живой всё это время пользовался мёртвыми».

Через несколько месяцев отца отстранили от работы над странным исчезновением, которое официально никакого отношения к Заболотью не имело. Ещё через год он ушёл из органов, якобы по состоянию здоровья, хотя Платон уже тогда видел: дело было не в здоровье, а в каком-то внутреннем переломе, после которого человек продолжает жить, чинить кран, читать газеты, спрашивать сына об учёбе, но словно перестаёт доверять самому устройству мира, которому служил. Сергей Михайлович никогда не рассказывал ему всей истории. Он умер через много лет, сохранив привычку замолкать на середине фразы, если разговор приближался к северной усадьбе, к фамилии Вельяминовых-Заболотских, к женщине в белом платье, которую сам называл «самой удобной ложью из всех, что я встречал».

Платон, выбравший ту же профессию, не считал себя человеком сентиментальным. Он знал цену семейным легендам, видел, как дети наследуют не только черты лица и хронические болезни, но и чужие страхи, обиды, незакрытые вопросы, превращая их в жизненный маршрут, который потом принимают за собственный выбор. Он много лет не трогал отцовскую папку, хранившуюся в нижнем ящике книжного шкафа, и это промедление объяснял занятостью, уважением к умершему, нежеланием копаться в старой боли, хотя, если быть честным, дело было в другом. Он боялся обнаружить, что отец действительно ошибался, что вся его последняя одержимость строилась на совпадениях, старых слухах, профессиональной усталости и той опасной потребности видеть закономерность там, где человеческий разум не выдерживает случайности.

Но потом пришло письмо с чёрной печатью.

Варвара Илларионовна, умершая в Заболотье, почему-то включила Платона в число наследников, хотя по крови он принадлежал к такой дальней боковой ветви, что его фамилия скорее украшала родословную, чем давала право на что-либо реальное. В нотариальном уведомлении всё было сухо, как и полагается документам, с помощью которых живые приводят смерть в административный порядок, но к письму была приложена ксерокопия старой фотографии: фасад усадьбы, снег, открытая парадная дверь, и на обороте — несколько слов, написанных, как показалось Платону, рукой его отца, хотя разум мгновенно предложил осторожное «похожим почерком». «Если она соберёт их всех, значит, пришло время смотреть не на воду, а под неё».