Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 10)

С тех пор он перестал спать спокойно.

Теперь, стоя в вокзальном зале и наблюдая за собравшимися, Платон чувствовал то особое напряжение, которое предшествует не событию, а правильной расстановке фигур. Здесь были не просто наследники. Здесь были люди, каждый из которых привёз с собой нечто большее, чем чемодан. Высокая женщина с серыми глазами, Мирослава Оболенская, держалась так, будто одновременно присутствовала в настоящем и внимательно изучала все его трещины, профессионально замечая сколы на стенах, старую лепнину, слой поздней краски на деревянных наличниках, не замечаемый другими. Журналист Герман Трубецкой-Резанов говорил по телефону, но взгляд его работал отдельно от голоса, цепко и беспардонно; Платон знал таких людей, они редко входят в комнату без мысленной камеры и почти никогда не слышат историю без вопроса, как её продать. Арсений Голицын-Репнин стоял рядом с женщиной, которую Платон позже узнал как Евгению Лихачёву, и в его породистой сдержанности было что-то слишком подготовленное, слишком ровное, как у человека, заранее выбравшего себе роль в предстоящем разговоре.

А девочка у стены не подходила ни к одной роли.

Таисия — так назвал её водитель, и само это имя, старинное, мягкое, с почти забытым домашним оттенком, странно не совпадало с её настороженным подростковым лицом. Она была одета беднее и проще остальных, без той небрежной дороговизны, которая у старых семей часто сохраняется даже в бедности, потому что человек может потерять деньги, но не всегда теряет привычку выбирать пальто так, будто его увидят предки. Девочка стояла рядом с полной женщиной в пуховом платке, по-видимому опекуншей, и смотрела не на людей, а за окно, туда, где начиналась дорога к Заболотью. В её неподвижности было не упрямство и не страх в обычном смысле. Скорее, она напоминала человека, который уже услышал музыку в соседней комнате, пока остальные спорят, есть ли там вообще дверь.

Когда водитель произнёс «Чёрная протока», Платон заметил сразу несколько реакций. Герман поднял бровь, как человек, почувствовавший удачный заголовок. Мирослава слегка повернула голову, будто отмечая, как слово меняет воздух. Арсений Павлович опустил глаза. Евгения Лихачёва посмотрела на девочку, и в этом взгляде было не простое любопытство, а настороженность врача, увидевшего симптом, который не хочет становиться симптомом. Таисия же сказала, что уже была там раньше, хотя опекунша немедленно возразила, и именно эта маленькая сцена показалась Платону важнее всех официальных бумаг. Люди часто врут словами, но тело успевает сказать правду раньше: женщина в платке была не удивлена, а испугана; водитель отвёл глаза слишком поспешно; сама девочка не стала доказывать, потому что, возможно, говорила не для них.

Машины стояли у вокзала, припорошенные снегом, с работающими двигателями и мутными окнами. Первая была старым внедорожником, в который водитель жестом пригласил Платона, Евгению, Таисию с опекуншей и Арсения Павловича; во вторую должны были сесть Мирослава, Герман и остальные дальние родственники, приехавшие тем же поездом, но пока державшиеся полутенями вокруг главных лиц, словно сами не понимали, оказались ли они участниками истории или только её случайными свидетелями. Платон занял переднее пассажирское сиденье, потому что привык видеть дорогу и руки водителя, и это движение, слишком естественное для него, вызвало у старика за рулём короткий оценивающий взгляд.

— Вы служивый? — спросил водитель, трогаясь с места.

— В некотором смысле, — ответил Платон.

— Следователь, — сказал Арсений Павлович с заднего сиденья, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка. — У Варвары Илларионовны было прекрасное чувство композиции. Врач, следователь, реставратор, журналист и девочка, которой достался дом. Не хватает только священника, но, думаю, она и его чем-нибудь заменила.

Опекунша Таисии, крупная женщина с усталым лицом и руками, красными от холода, недовольно повернулась к нему.

— Вы бы при ребёнке-то помолчали про такие вещи.

— Ей пятнадцать, — тихо сказала Таисия, не глядя на неё. — Я не ребёнок.

— Вот именно что ребёнок, — с раздражённой заботой ответила женщина. — И не надо начинать.

Платон посмотрел на них в зеркало заднего вида. Опекунша держалась с той напряжённой практичностью, какую он часто видел у людей, на которых жизнь свалила ответственность без достаточных средств, отдыха и объяснений. Такие люди могут быть грубыми, но их грубость обычно похожа на плохо сшитую броню: она натирает и того, кто рядом, и того, кто её носит. Таисия сидела у окна, прижав к груди небольшой рюкзак, и на её лице не было ни подростковой обиды, ни привычного желания выиграть маленький спор. Она просто смотрела на заснеженную дорогу так, словно каждая кривая между деревьями подтверждала то, что ей давно снилось.

— Как вас зовут? — спросила Евгения мягко, обращаясь к женщине в платке.

— Нина Степановна, — ответила та после короткой паузы. — Нина Степановна Рябинина. Я при Тае… ну, опека у нас оформлена временная. Детдомовский психолог сказал, что ей лучше не в учреждении, а в семье, пока документы туда-сюда ходят. Семья, конечно, громко сказано, но как есть.

Она произнесла это с некоторой оборонительной поспешностью, словно заранее ждала от этих людей с длинными фамилиями оценки её квартиры, речи, пальто, документов и права находиться рядом с девочкой, которой теперь, по слухам, принадлежал дом. Платон отметил это не как подозрение, а как деталь: Нина Степановна не понимала правил этой игры и потому была опасна для тех, кто привык управлять правилами.

— Варвара Илларионовна знала Таисию? — спросил он.

Нина Степановна повернулась к нему резко.

— Мы её в глаза не видели. Письма какие-то были, запросы, юристы, потом этот нотариус. Я сама думала, ошибка. Вы же понимаете, сколько мошенников сейчас? Сказали: наследство. Да какое наследство сироте из областного центра? Я сначала вообще трубку бросила.

— А потом?

— Потом пришли официальные бумаги. И из опеки позвонили. И ещё женщина одна приезжала, от нотариуса, будто проверяла, настоящая ли Тая.

Арсений Павлович чуть подался вперёд.

— Женщина от нотариуса? Как её звали?

— Не помню. Вежливая такая, неприятная. Улыбалась всё время. Смотрела на Таю, будто вещь покупает.

Таисия отвела взгляд от окна.

— Она пахла сухими цветами, — сказала девочка.

— Чем? — не понял водитель.

— Сухими цветами. И пылью. Как шкаф, который давно не открывали.

В машине стало чуть тише, хотя двигатель гудел, шины шуршали по укатанному снегу, а вторая машина позади время от времени мелькала в зеркале, не давая забыть, что они едут не одни. Платон не любил придавать слишком большое значение образным словам подростков, но замечал, когда образ возникал не для красоты, а как точная сенсорная память. Запах — вещь упрямая. Его трудно придумать так, чтобы он был убедительнее воспоминания.

Дорога постепенно уходила от станции в низкий хвойный лес. Сначала по обочинам ещё попадались дома, сараи, тёмные заборы, собаки, лениво провожающие машины взглядом, потом поселение закончилось, и вокруг остались только ели, берёзы, снег и серое небо, нависшее так низко, что казалось, ветви вот-вот начнут его царапать. Северная природа не была здесь живописной в привычном смысле; она не предлагала человеку восторга, не раскрывалась просторной красотой, не стремилась понравиться. Она смотрела на него молча, долго, почти равнодушно, как смотрят взрослые на ребёнка, который слишком громко заявляет о своей независимости в доме, где все решения уже приняты.

— Далеко ещё? — спросила Нина Степановна после получаса молчания.

— До посёлка минут сорок, — ответил водитель. — Потом до усадьбы ещё час, если лесовозы дорогу не разбили.

— А там люди живут рядом?

— Рядом? — он усмехнулся без веселья. — Смотря что считать рядом.

— Я спрашиваю нормально.

— Нормально там никто рядом не живёт. Посёлок последний, потом дорога к дому и протока. Летом ещё рыбаки бывают, грибники, да и то не особо. Зимой — только если надобность.

— А вы часто туда ездите? — спросила Евгения.

Водитель помолчал, словно решая, стоит ли отвечать этой женщине честнее, чем остальным. Платон заметил, что он смотрит на неё иначе: без фамильного раздражения, без оценивающего любопытства, с чем-то похожим на осторожное уважение. Врачей в маленьких местах часто узнают не по диплому, а по интонации.

— Когда Варвара Илларионовна жива была, ездил, — сказал он наконец. — То продукты, то лекарства, то почту. Последние годы она почти никого не принимала. Только Ферапонт Егорыч при доме, Дарья Фоминична да иногда из города люди приезжали. А так — пусто.

— Но дом содержали?

— Как могли. Там содержи не содержи, он всё равно своё возьмёт.

— Что значит «своё»? — спросил Платон.

Водитель покосился на него.

— Значит, старый дом. Трубы, крыша, печи, сырость. Что вы как маленький.

Он ответил грубо, но Платон услышал не грубость, а отступление. Люди, не желающие говорить о страхе, часто уходят в хозяйственные подробности: крыша, трубы, сырость, ремонт. Всё это безопасно. Всё это можно обсудить, не называя главного.

— А Чёрная протока? — спросил Германов голос из рации, которая неожиданно треснула на панели; видимо, вторая машина была связана с первой. — Она правда не замерзает?