Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 12)

Старуха посмотрела на неё внимательнее, и Платону показалось, что в лице Евгении она увидела что-то, что заставило её на миг смягчиться.

— Врачиха? — спросила она.

— Да.

— Тогда лечите живых, пока они живые. Мёртвые там сами разберутся.

После этого она отвернулась и пошла прочь, медленно, но упрямо, как человек, сказавший ровно столько, сколько позволил себе сказать, и ни словом больше. Герман сделал движение, будто собирался пойти за ней, но водитель, возвращавшийся с ящиком продуктов, резко поставил его в багажник и бросил:

— Не советую.

— Почему? — спросил Герман.

— Потому что у нас старых женщин на улице не допрашивают ради московских газет.

— А ради следствия? — спокойно спросил Платон.

Водитель посмотрел на него, и между ними на мгновение возникло молчаливое понимание двух мужчин, каждый из которых знал: вопрос задан не праздно.

— Если будет следствие, тогда и поговорите, — сказал он. — А пока ехать надо. Свет короткий.

Они снова сели в машины, но теперь воздух внутри стал другим. Даже Нина Степановна, обычно охотно заполнявшая неловкость бытовыми замечаниями, молчала, прижимая пакет к коленям. Таисия закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья; лицо её было почти спокойно, но Платон заметил, как под кожей у виска быстро бьётся жилка. Евгения смотрела на девочку с тревогой, которую тщательно не показывала, и Платону пришло в голову, что её присутствие здесь может оказаться важнее, чем предполагала сама Варвара Илларионовна. Следователь ищет виновного, реставратор — скрытый слой, журналист — историю, наследники — право. Но врач, если он достаточно честен, ищет место, где боль перестала быть услышанной.

После посёлка дорога стала хуже. Лес сомкнулся плотнее, небо потемнело, хотя до вечера было ещё далеко, и снег пошёл мелкий, почти невидимый, такой, который не падает хлопьями, а висит в воздухе, постепенно стирая расстояния. Машина двигалась медленнее, иногда проваливалась в колеи, иногда водитель включал пониженную передачу и ругался себе под нос. Вторая машина отстала, затем снова догнала их на прямом участке. Рация молчала.

— Почему дом называется Заболотье? — спросила Евгения, больше чтобы вывести Нину Степановну из оцепенения, чем из настоящего интереса к топонимике.

Ответил Арсений Павлович:

— Потому что построен на земле, которую разумный человек не выбрал бы для постоянного жилья. Болота, протоки, слабый грунт, вечная сырость. Но первый Вельяминов-Заболотский, насколько я помню семейную легенду, получил эти земли после какой-то военной службы и решил, что если место сопротивляется, значит, его надо подчинить. В этом, в сущности, вся история рода.

— Подчинить болото? — спросила Нина Степановна.

— Болото, людей, женщин, детей, документы, память. Список можно продолжать.

Платон повернулся к нему.

— Вы довольно критично относитесь к роду, к которому принадлежите.

— Я отношусь критично к любой группе людей, которая слишком долго убеждала себя, что происхождение освобождает от последствий.

— Тогда зачем вы едете?

Арсений Павлович не ответил сразу. За окном деревья расступились, и на мгновение впереди показалось серое пространство, плоское и низкое, будто лес внезапно оборвался перед невидимой водой.

— По той же причине, что и вы, Платон Сергеевич, — сказал он наконец. — Из-за человека, которого в семье предпочли считать неудобным.

— Вы знали моего отца?

— Лично нет. Но его вопросы слышали многие.

— И многие испугались?

Арсений Павлович улыбнулся одними губами.

— В старых семьях пугаются не вопросов. Вопросы можно высмеять, заболтать, объявить неуместными. Пугаются документов.

Платон хотел уточнить, о каких документах идёт речь, но в этот момент Таисия открыла глаза и тихо сказала:

— Сейчас будет настоящий мост.

Водитель выругался уже громче, чем прежде, но не возразил.

Дорога действительно пошла вниз. Лес отступил, и впереди возникло пространство, которое сначала показалось просто широкой тенью между берегами. Потом Платон понял, что это вода. Чёрная протока лежала под серым небом узкой, вытянутой полосой, слишком тёмной для зимнего дня и слишком неподвижной для реки. По краям её сковывал снег, на прибрежных кустах висел иней, но сама вода оставалась открытой, гладкой, почти масляной, и от неё исходило ощущение не движения, а глубины. Через протоку был перекинут старый мост: деревянный наст на металлических опорах, с низкими перилами и следами недавнего ремонта. Он выглядел крепким ровно настолько, чтобы по нему можно было проехать, и ненадёжным ровно настолько, чтобы каждый пассажир в машине успел об этом подумать.

Водитель остановился перед мостом. Вторая машина затормозила позади.

— Почему стоим? — спросила Нина Степановна.

— Проверю, — ответил он коротко.

Он вышел, хлопнув дверью, и пошёл к насту, ступая осторожно, хотя, вероятно, знал каждую доску. Платон тоже вышел, не спрашивая разрешения. Холод у воды был другим, более острым и влажным, он сразу проник под воротник, как будто протока не столько лежала внизу, сколько дышала вверх. Платон подошёл к краю дороги и посмотрел на воду. В ней не отражалось небо. Или отражалось слишком плохо. Тёмная поверхность оставалась почти сплошной, только у самых берегов шевелилась тонкая рябь, будто снизу кто-то медленно проводил рукой.

Евгения вышла следом, затем Таисия, несмотря на протест Нины Степановны. Девочка остановилась у обочины, не приближаясь к самому краю. На её лице появилось выражение, которое Платон не сразу сумел определить. Не страх. Не узнавание даже. Скорее, боль человека, который услышал давно забытый мотив и понял, что всё это время носил его внутри.

— Тая, назад в машину, — сказала Нина Степановна, уже с настоящей тревогой.

Таисия не двинулась.

— Она здесь стояла, — произнесла девочка.

— Кто?

Таисия посмотрела на воду.

— В белом платье. Только она была не старая. И не страшная.

Герман, вышедший из второй машины, застыл с телефоном в руке, но не стал сразу снимать, возможно, почувствовав, что некоторые сцены теряют смысл, если превратить их в материал слишком быстро. Мирослава стояла рядом, подняв воротник, и смотрела не на Таисию, а на противоположный берег, где за голыми кустами уже виднелась дорога к усадьбе.

Платон услышал за спиной короткий хруст снега. Это водитель вернулся от моста, но лицо его было бледнее, чем минуту назад.

— Проехать можно, — сказал он. — Только по одному. Без остановок.

— Что-то случилось? — спросил Платон.

— Ничего.

— Вы опять говорите «ничего» так, будто это местная форма признания.

Водитель зло посмотрел на него, но потом всё-таки кивнул в сторону первой опоры моста.

— Там следы.

— Чьи?

— Босые.

Они подошли ближе. На снегу у начала моста действительно были отпечатки ног. Маленькие или женские, без обуви, с чёткими пальцами, уже слегка присыпанные свежим снегом, но всё ещё различимые. Следы шли от края воды к мосту и обрывались на первой доске настила, где снег был счищен колёсами и ветром. Платон присел, не касаясь отпечатков, и почувствовал, как в нём включается рабочая часть сознания: размер, направление, давность, температура, возможность подделки, доступ, свидетели. Следы могли оставить недавно. Могли сделать специально. Кто-то мог пройти босиком от машины, от посёлка, от берега. Физически это было возможно, хотя при таком морозе и без дальнейшей цепочки отпечатков выглядело странно.

— Не подходите, — сказал он остальным.

— Почему? — спросил Герман слишком быстро.

— Потому что если это следы, а не чья-то глупая шутка, вы их сейчас затопчете.

Слово «шутка» прозвучало почти издевательски на фоне чёрной воды, старого моста и девочки, которая всё ещё смотрела на противоположный берег. Нина Степановна подошла к Таисии и крепко взяла её за руку.

— Всё, в машину. Мне это не нравится.

— Ей тоже не нравилось, — сказала Таисия.

— Кому ей?

Девочка не ответила. Она позволила увести себя, но перед тем как сесть в машину, вдруг обернулась к Платону. В её глазах было не детское любопытство и не просьба о защите, а какая-то тяжёлая, почти взрослая ясность.

— Они не туда смотрят, — сказала она.

— Кто?