Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 14)

Когда они поднялись по ступеням, снег под ногами заскрипел сухо и неприятно, хотя у самой двери, в тени портика, он был почему-то влажнее, темнее, словно сюда недавно принесли воду. Таисия задержала взгляд на камне у порога. Там не было чётких следов, только расплывчатая темноватая полоса, похожая на мазок от мокрого подола. Нина Степановна подтолкнула её в спину, и девочка шагнула внутрь.

Дом пахнул сразу всем: холодным деревом, старой пылью, воском, печным дымом, сыростью, лекарствами, тканью, слишком долго пролежавшей в сундуках, и ещё чем-то тонким, сладковато-горьким, похожим на высохшие цветы. Таисия остановилась так резко, что Нина Степановна чуть не налетела на неё сзади. Этот запах она уже знала. Он был у женщины, которая приезжала к ним от нотариуса и смотрела на неё как на вещь, которую нужно сверить с описанием. Только здесь запах был не на человеке, а в стенах, будто дом много лет выдыхал его понемногу и теперь, впустив людей, позволил им ощутить собственную старость.

Парадный холл был огромен и темнее, чем полагалось днём. Высокие окна пропускали мутный зимний свет, но он не разгонял тень, а только показывал её слои: на лестнице, в углах, под портретами, между резными перилами, в глубине коридора, уходившего направо. На стенах висели картины в потемневших рамах, лица мужчин и женщин с длинными носами, тяжёлыми веками, белыми руками и выражением воспитанной недоброжелательности, с каким старые портреты смотрят на потомков, если не уверены, что те заслужили право называться потомками. Над лестницей, там, где свет падал чуть сильнее, висел большой портрет в золочёной раме, закрытый тенью так, что различить лицо было невозможно. Мирослава Юрьевна сразу подняла к нему глаза и замерла, но ничего не сказала.

В холле стояла старая женщина в чёрном платье и шерстяной кофте, маленькая, сухая, с прямой спиной и лицом, на котором горе уже успело стать обязанностью. Она держала руки сцепленными перед собой, и пальцы её были красными, узловатыми, но очень чистыми. Это была Дарья Фоминична. Таисия поняла это до того, как Ферапонт Егорович назвал её, потому что именно такая женщина должна была жить в доме, где слишком долго хранили чужие вещи: незаметная, упрямая, не госпожа и не служанка, а часть внутреннего механизма, без которой всё давно остановилось бы.

— Добро пожаловать, — сказала Дарья Фоминична, но слова прозвучали не как приветствие, а как начало церемонии, которую она обязана была провести правильно, даже если не верила, что в ней есть добро. — Варвара Илларионовна распорядилась принять всех.

— Очень любезно с её стороны, учитывая обстоятельства, — заметил Герман.

Старая женщина посмотрела на него так, что он снова улыбнулся, но уже слабее.

— Обстоятельства здесь давно не меняют распоряжений, Герман Алексеевич.

Он чуть склонил голову, признавая удар. Таисия подумала, что Дарья Фоминична знает их всех. Не просто имена из списка. Что-то большее. Возможно, Варвара Илларионовна перед смертью рассказывала ей о каждом, а возможно, дом сам как-то сообщил старой женщине, кто войдёт и с какой тенью за плечами.

— А это… — Дарья Фоминична повернулась к Таисии.

Она не закончила фразу. Её лицо, и без того бледное, изменилось так, будто ей стало больно не телом, а памятью. Взгляд старухи остановился на Таисии, прошёл по её лицу, волосам, рукам, рюкзаку, снова вернулся к глазам, и на мгновение Таисии показалось, что сейчас её назовут другим именем. Не тем, которым она привыкла откликаться. Не тем, что было написано в её документах. Старым. Чужим. Невозможным.

— Таисия Сергеевна, — поспешно сказала Нина Степановна, словно защищая девочку от этого молчания. — Она устала с дороги. Нам бы комнату, если можно.

Дарья Фоминична медленно моргнула, будто вернулась издалека.

— Да. Конечно. Простите.

В её «простите» было столько неподдельного смятения, что даже Нина Степановна, обычно быстро закипавшая от чужой странности, не стала отвечать резко. Евгения это заметила. Платон тоже. Таисия почувствовала их внимание, но не обернулась. Ей было трудно стоять в холле, потому что дом действовал на неё не как новое место, где нужно освоиться, а как давно забытое слово, которое кто-то медленно произносит рядом с ухом, и ты узнаёшь его смысл раньше, чем звук.

— Комнаты распределены согласно распоряжению Варвары Илларионовны, — сказала Дарья Фоминична, уже собравшись. — Евгения Аркадьевна — в синей гостевой, Платон Сергеевич — в кабинете покойного Михаила Андреевича, Арсений Павлович — в восточной спальне, Мирослава Юрьевна — рядом с галереей, Герман Алексеевич — в комнате над библиотекой. Таисия Сергеевна…

Она снова запнулась.

— Что? — спросила Нина Степановна. — Ей отдельная комната? Я с ней буду. Она несовершеннолетняя.

— Вам приготовлена комната рядом, Нина Степановна. Через дверь.

— Через какую ещё дверь?

— Смежную.

— А сама она где?

Дарья Фоминична опустила глаза.

— В детской.

В холле стало ощутимо тише. Слово было самым обычным, но в этом доме оно, казалось, не могло быть обычным. Детская. Закрытое крыло. Плач по ночам. Девочка, которой достался дом. Платон чуть повернул голову к Арсению Павловичу, и тот сделал вид, что смотрит на перчатки, но лицо его на мгновение стало жёстче. Мирослава подняла глаза от портрета над лестницей. Герман открыл рот, вероятно готовый сказать что-то остроумное, но передумал. Евгения смотрела только на Таисию.

Нина Степановна первой нарушила молчание.

— Нет. В детскую мы не пойдём.

— Нина Степановна, — тихо сказала Таисия.

— Что «Нина Степановна»? Не пойдём, и всё. Я не знаю, что у вас тут за порядки, но ребёнка после дороги селить в какую-то детскую, про которую все так молчат, будто там покойник лежит, я не позволю.

— Там никто не лежит, — сказала Дарья Фоминична.

— Ой, спасибо, успокоили.

— Нина Степановна, — снова сказала Таисия, и теперь в голосе её было что-то такое, от чего женщина замолчала. — Я знаю, где она.

— Кто?

— Комната.

Таисия сама не ожидала, что произнесёт это вслух. Слова вышли тихо, но сразу стали общими. Она почувствовала, как на неё посмотрели почти все. Даже портреты, казалось, смотрели внимательнее. Нина Степановна медленно повернулась к ней, и в её лице отразилось то же мучительное смешение любви, раздражения и страха, которое появлялось всякий раз, когда Таисия говорила что-нибудь «не такое» при чужих.

— Не начинай, — прошептала она. — Пожалуйста, Тая, не здесь.

Но Таисия уже смотрела на лестницу. Её правая рука сама поднялась к перилам, хотя она стояла ещё далеко от первой ступени. Она знала, что нужно подняться, пройти мимо большого портрета, повернуть налево, потом по коридору с окнами в сад, где на третьем окне будет трещина в стекле, похожая на ветку, потом ещё одна дверь, низкая, не парадная, а почти служебная, и за ней запах пыли, старого белья и чего-то сладкого, как засохшее варенье. Она знала это так ясно, что от ясности начинала кружиться голова.

— Она наверху, — сказала Таисия. — Слева. Только дверь не та, которая первая. Первая не открывается. Надо дальше.

Дарья Фоминична побледнела снова, но на этот раз не отвела глаз.

— Кто тебе сказал?

Вопрос был задан без «вы». Просто, прямо, почти грубо, и от этой прямоты Таисии стало легче. Она устала от взрослых, которые делали вид, что ничего не происходит, пока их лица выдавали обратное.

— Никто.

— Ты здесь была?

Нина Степановна резко вмешалась:

— Не была она здесь. Сколько можно? Я же говорю, мы сами не знали ни про какой дом, пока бумажки не пришли.

— Я спрашиваю её, — сказала Дарья Фоминична, и в её голосе вдруг прозвучала такая старая власть, что Нина Степановна осеклась.

Таисия посмотрела на старуху и почувствовала, что лгать нельзя. Не потому, что её поймают, а потому, что дом услышит ложь и запомнит.

— Я не была здесь сейчас, — сказала она. — Но я знаю, куда идти.

Ферапонт Егорович, до сих пор стоявший у двери молча, перекрестился едва заметно, как человек, который делает это не напоказ, а потому что тело помнит движение раньше головы.

— Хватит, — произнёс Платон Сергеевич спокойно, но твёрдо. — Девочка устала. Давайте сначала разместимся, потом будем обсуждать, кто что знает.

— Разумное предложение, — поддержала Евгения.

Её голос был мягким, но в нём чувствовалась опора. Таисия вдруг ощутила благодарность, хотя не привыкла к этому чувству по отношению к незнакомым взрослым. Благодарность опасна: она быстро становится надеждой, а надежда, если её уронить, бьётся больнее недоверия.

Дарья Фоминична кивнула и подозвала молодого парня, видимо помощника при доме, чтобы тот внёс багаж. Люди начали двигаться, и оцепенение холла распалось на обычные действия: кто-то снимал перчатки, кто-то спрашивал про связь, кто-то уточнял, где можно умыться, Герман всё же сделал несколько фотографий, стараясь делать это незаметно, но не умея быть незаметным. Мирослава медленно подошла к лестнице и остановилась у портрета над ней, теперь уже совсем открыто рассматривая тёмную живопись.

— Поздний слой, — сказала она негромко.

— Что? — спросил Герман, тут же оказавшись рядом.

— Портрет переписан. Лицо, возможно, тоже. Видите вот здесь, у виска? Краска лежит иначе.

— Вы это отсюда видите?

— Я это отсюда подозреваю. Видеть буду, когда дадут свет и разрешение.