Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 15)

— А если под ним окажется скелет семейной тайны?

Мирослава посмотрела на него без улыбки.

— Скелеты обычно не под портретами. Они под тем, что решили сохранить красивым.

Таисия услышала эту фразу, уже поднимаясь по лестнице, и почему-то запомнила. Ступени были широкими, тёмными, натёртыми до тусклого блеска в середине и чуть поскрипывали под ногами. Перила под ладонью оказались холодными, гладкими, словно их долго трогали люди, которых уже нет. На площадке между этажами висело окно с видом на сад и дальше, если приглядеться, на тёмную полоску протоки. Таисия старалась не смотреть туда, но взгляд всё равно скользнул к воде. Протока лежала неподвижно. И всё же ей показалось, что у самого берега стоит светлое пятно. Она моргнула. Пятно исчезло или стало частью снега.

На втором этаже воздух был холоднее. Здесь дом казался менее обжитым, звуки снизу быстро глохли, и каждый шаг по коридору отзывался в стенах осторожным, запоздалым шорохом. Дарья Фоминична шла впереди, держа связку ключей, хотя Таисия знала: нужная дверь не потребует ключа. Нина Степановна шла рядом с девочкой, то и дело поправляя ей воротник, касаясь плеча, проверяя, не отстала ли, и эта суетливая забота, обычно раздражавшая, теперь была почти спасительной.

— Вот ваша комната, Нина Степановна, — сказала Дарья Фоминична, открывая дверь направо. — А Таисии Сергеевне рядом.

— Я сначала посмотрю, — заявила Нина Степановна.

— Конечно.

Они прошли ещё несколько шагов. Таисия уже знала, что сейчас будет поворот, окно с трещиной, узкая дверь и запах. Всё совпало. Третье окно действительно было надтреснуто, и трещина на стекле напоминала тонкую ветку или молнию, застывшую внутри прозрачного льда. За окном стоял сад, и одна ветвь старой липы почти касалась стекла, будто когда-то пыталась войти в дом, но остановилась.

Дверь в детскую была окрашена светлой краской, пожелтевшей от времени. На уровне детской руки, чуть ниже ручки, виднелась царапина, длинная и неровная. Таисия не хотела смотреть на неё, но посмотрела и вдруг почувствовала резкую, почти телесную уверенность: это не царапина от мебели, не след от ключа, не случайный скол. Так царапают дверь ногтями, если стоят по другую сторону и очень хотят выйти.

— Дверь давно не открывали? — спросила Евгения.

Таисия обернулась. Она не слышала, как женщина поднялась за ними, но та стояла в нескольких шагах вместе с Платоном Сергеевичем. Видимо, оба решили сопровождать их, не называя это сопровождением.

— Открывали, — сказала Дарья Фоминична. — Перед приездом. Убрали, протопили.

— А до этого?

Старая женщина вставила ключ, хотя Таисия уже знала, что замок не заперт, просто ключ нужен людям, чтобы им было легче поверить в порядок.

— Давно, — ответила Дарья Фоминична.

Дверь открылась мягко, без скрипа, как будто ждала не годы, а минуты.

Комната была большой, но низкий зимний свет делал её меньше, чем она была на самом деле. У окна стояла узкая кровать с белым покрывалом, рядом — старый письменный стол, детский шкаф, кресло с вышитой спинкой, полка с несколькими книгами и фарфоровая лошадка на комоде. На полу лежал ковёр с выцветшим узором, в котором когда-то, наверное, были красные и синие цветы, но теперь они стали тусклыми, почти коричневыми. Всё выглядело тщательно убранным, слишком тщательно, как убирают не комнату для живого ребёнка, а место, которое боятся потревожить. Воздух был тёплым от печи, но под этим теплом всё равно сохранялась глубокая, старая прохлада.

Таисия вошла первой.

Ей хотелось сказать, что она не будет здесь спать, что ей всё равно, что написала покойная хозяйка, что она не просила ни дома, ни денег, ни этих людей, ни взгляда Дарьи Фоминичны, ни молчаливого внимания Евгении, ни вопросов Платона. Но комната не испугала её так, как она ожидала. Она вызвала не ужас, а странную печаль, такую плотную и взрослую, что Таисия вдруг почувствовала себя совсем маленькой. Здесь ждали ребёнка. Не её, может быть. Не сейчас. Но ждали. И ждали так долго, что ожидание стало частью мебели, запаха, света, пыли на книгах, складки покрывала.

— Нормальная комната, — сказала Нина Степановна слишком громко. — Даже ничего. Только занавески бы постирать.

Дарья Фоминична посмотрела на неё, но промолчала.

Таисия подошла к столу. На нём лежал чистый лист бумаги и карандаш, заточенный так остро, будто его приготовили для первого урока. Она коснулась карандаша пальцами и вдруг увидела — не глазами, нет, а где-то внутри — маленькую руку, пишущую на таком же листе буквы, неровные, старательные, с кляксами, и услышала чей-то шёпот: «Не пиши имя. Если напишешь, они найдут». От неожиданности она отдёрнула руку.

— Что случилось? — спросила Евгения.

— Ничего.

Слово вышло чужим. Таисия вдруг поняла, почему взрослые так часто говорят «ничего» в этом доме. Здесь оно не означало отсутствие события. Здесь оно означало место, куда событие прячут.

Платон подошёл к окну и посмотрел вниз, во двор. Отсюда были видны машины, ступени, часть подъездной дороги и дальний край сада. Он не комментировал, но Таисия заметила, как его взгляд задержался на том месте у порога, где темнела влажная полоса. Потом он повернулся к комнате и осмотрел её с той же спокойной точностью: дверь, окно, шкаф, печь, второй выход.

— Смежная дверь где? — спросил он.

Дарья Фоминична указала на дверь в боковой стене.

— Там комната Нины Степановны.

— Она закрывается с обеих сторон?

— Да.

Нина Степановна тут же подошла и проверила ручку, словно эта простая возможность закрыть дверь могла вернуть ей контроль над происходящим.

— Я буду рядом, — сказала она Таисии. — Слышишь? Сразу стучи.

Таисия кивнула, хотя знала, что ночью, если что-то случится, стучать будет не она.

В этот момент снизу донёсся голос Германа, потом смех одного из родственников, потом звук закрывающейся двери, и комната на мгновение снова стала обычной: старой детской в старом доме, куда приехали уставшие люди после долгой дороги. Евгения предложила дать Таисии отдохнуть, Дарья Фоминична сказала, что чай будет через полчаса в малой гостиной, Платон вышел последним, задержавшись у порога чуть дольше остальных. Он посмотрел на царапину на двери. Таисия видела это. Он тоже видел, что она видит.

Когда дверь закрылась, в комнате остались только Таисия и Нина Степановна. Несколько секунд они молчали. Нина Степановна сняла шапку, провела ладонью по волосам и вдруг села на край кровати так тяжело, будто вся её решительность закончилась разом.

— Тая, — сказала она уже другим голосом, не сердитым, а усталым. — Ты только не пугай меня, ладно? Я и так ничего не понимаю. Мне сказали: отвезти, быть рядом, следить за документами, не подписывать без юриста. Я умею ругаться с опекой, с соседями, с врачами, с сантехниками, но с покойными барынями и их домами я не умею.

Таисия за день почти улыбнулась.

— Я тоже не умею.

— Вот и договорились. Будем не уметь вместе.

Нина Степановна поднялась, подошла к чемодану, начала доставать вещи, ворча, что шкаф старый, в нём наверняка нафталин, и вообще надо было взять ещё один свитер. Эта бытовая ворчливость заполнила комнату, как тёплый пар, и Таисия позволила себе на несколько минут притвориться, будто всё действительно можно свести к свитерам, занавескам и плохим дорогам. Она сняла куртку, положила рюкзак на стул, подошла к окну.

Сад за стеклом был неподвижен. Снег на ветках, серый свет, дальняя полоса протоки между деревьями. Дом, если смотреть изнутри, казался не менее тревожным, чем снаружи, потому что теперь в каждом окне чувствовался чей-то возможный взгляд. Таисия прижала пальцы к холодному стеклу, и на запотевшей поверхности остались пять светлых овалов.

Позади Нина Степановна открыла шкаф и тут же чихнула от пыли.

— Ну конечно, — сказала она. — Говорила же, занавески стирать надо.

Таисия не ответила. Её внимание привлекло другое. На стекле, чуть ниже её пальцев, проступала тонкая линия, которой секунду назад не было. Сначала она подумала, что это трещина или след от льда, но линия медленно сложилась в букву. Потом во вторую. Потом в третью. Не снаружи и не изнутри, а как будто из самого запотевшего стекла проявлялось слово, написанное чьим-то пальцем раньше, чем Таисия подошла к окну.

«ВЕРНУЛАСЬ».

Она не отдёрнулась. Не закричала. Даже не позвала Нину Степановну. Смотрела на слово, пока оно не начало расплываться от её дыхания, и чувствовала, как внутри неё поднимается не страх, а странная, тяжёлая обида, будто её обвинили в том, чего она не совершала.

— Я не возвращалась, — прошептала она почти беззвучно. — Я приехала .

Слово на стекле дрогнуло, растаяло, снова превратилось в влажный мутный след.

Нина Степановна обернулась.

— Ты что сказала?

Таисия опустила руку.

— Ничего.

И это «ничего», произнесённое ею в детской старого дома на Чёрной протоке, прозвучало так, будто дом принял её в свой язык.

Глава 5

Берег, где вода не замерзает

К вечеру дом начал принимать их по-настоящему, не тем внешним, почти церемониальным образом, когда старые двери распахиваются перед гостями, багаж разносят по комнатам, на стол ставят чайник, а прислуга или те, кто остался вместо прислуги, произносят положенные слова о дороге, погоде и распоряжениях покойной хозяйки, а иначе, глубже и незаметнее, как принимает человека место, которое сначала позволяет ему снять пальто, согреть руки, сделать вид, будто всё происходящее можно объяснить усталостью, а потом медленно начинает подсовывать ему такие подробности, от которых привычная картина мира делается чуть кривее.