Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 17)

— Можно выйти всем вместе, — сказала Евгения. — На несколько минут. До темноты ещё есть время.

— Прогулка к семейной бездне перед оглашением завещания, — пробормотал Герман. — День становится всё лучше.

— Вы можете остаться, — сказала Мирослава.

— И пропустить, как наследница торжественно смотрит на незамерзающую протоку? Нет, это было бы профессиональным преступлением.

— Профессиональным преступлением было бы превратить всё происходящее в спектакль раньше, чем мы поняли, что именно происходит, — сказал Платон.

Герман посмотрел на него с интересом.

— Вы всегда так разговариваете, будто уже составляете протокол?

— Не всегда. Только когда люди слишком стараются казаться зрителями.

Ответ был тихим, но в нём прозвучала сталь. Герман не обиделся, однако улыбка его стала тоньше. Таисия наблюдала за ними почти отстранённо, как наблюдают за взрослыми, которые спорят о правилах игры, не замечая, что игра началась не ими.

Через несколько минут они вышли из дома: Евгения, Платон, Таисия, Нина Степановна, Мирослава, Герман и, чуть позже, Арсений Павлович, который сначала будто не собирался идти, но потом всё же надел пальто и присоединился к ним у крыльца. Ирина Ростиславовна с братом остались в гостиной, выразив общее мнение, что здравомыслящие люди не ездят за полторы тысячи километров, чтобы затем бродить по снегу перед ужином. Дарья Фоминична проводила вышедших взглядом, но ничего не сказала. Только когда Таисия проходила мимо неё, старая женщина едва слышно произнесла:

— Не подходи к самому краю.

Девочка посмотрела на неё.

— Почему?

Дарья Фоминична сжала губы.

— Потому что вода здесь смотрит снизу.

Нина Степановна всплеснула руками.

— Ну спасибо, успокоили ребёнка.

— Я не ребёнок, — сказала Таисия уже привычно, но без прежней усталости, словно в этом доме её возраст действительно стал не биологическим фактом, а предметом спора между живыми и мёртвыми.

Снаружи холод успел стать плотнее. День не столько темнел, сколько густел, собираясь в углах сада, под ветвями, у подножия каменных ваз, в провалах между сугробами. Снег почти перестал идти, но воздух был наполнен мелкой ледяной пылью, которая садилась на ресницы, на воротники, на волосы и делала лица всех вышедших чуть чужими, припорошенными, словно дом уже начал подготавливать их к своим портретам. От усадьбы к протоке вела узкая дорожка, расчищенная недавно, но не до земли; под ногами хрустел наст, местами проваливался, и Нина Степановна несколько раз хватала Таисию за локоть, хотя та шла ровно и не торопясь.

Сад оказался больше, чем казался из окон. Липовая аллея спускалась к воде плавно, но чем дальше они отходили от дома, тем сильнее менялась тишина. У крыльца ещё были слышны приглушённые звуки усадьбы: закрывающаяся дверь, далёкий голос, стук ведра где-то во дворе. В саду эти звуки быстро исчезли, уступив место другому безмолвию, не пустому, а насыщенному, будто снег, деревья и воздух слушали не людей, а то, что происходило под землёй и под водой. Мирослава шла медленно, оглядываясь на фасад, и Евгения заметила, как её взгляд возвращается к верхним окнам, особенно к тому, за которым находилась детская. Герман всё-таки достал телефон, но не снимал открыто, а держал его в руке, словно готов был в любой момент превратить впечатление в доказательство. Платон шёл чуть впереди, проверяя дорогу, и эта его привычка, возможно, была единственным, что придавало прогулке вид обычной безопасности.

— Вы правда думаете, что следы могли быть подстроены? — спросила Евгения у него, когда они немного отстали от остальных.

— Всё может быть подстроено, пока не доказано обратное.

— Удобная позиция.

— Рабочая.

— Но не всегда человеческая.

Платон посмотрел на неё не обиженно, а внимательно.

— А ваша позиция?

— Я стараюсь не спешить с объяснениями, когда речь идёт о психике. Слишком раннее объяснение иногда закрывает человеку рот.

— Вы говорите о Таисии?

— И о ней тоже.

— А ещё?

Евгения не ответила сразу. Она не собиралась рассказывать Платону о Марине Стекловой, по крайней мере сейчас, на снегу, по дороге к воде, среди людей, каждый из которых мог оказаться либо свидетелем, либо лжецом, либо тем и другим одновременно. Но вопрос задел точнее, чем она ожидала. Платон умел слушать паузы, и это было неприятно, потому что она привыкла быть той, кто слушает.

— О некоторых ошибках, — сказала она наконец.

— Профессиональных?

— Человеческих. Профессиональные просто легче назвать.

Платон кивнул, не требуя продолжения, и этим неожиданно расположил её больше, чем если бы выразил сочувствие. Сочувствие часто вторгается туда, куда ещё не приглашали; молчание иногда бывает деликатнее.

Протока открылась перед ними внезапно, хотя они знали, что идут именно к ней. Деревья расступились, и между двумя заснеженными берегами легла чёрная вода, узкая, вытянутая, недвижная в своей тёмной открытости. Она не была широкой, не была бурной, не была красивой в том романтическом смысле, в каком красивы северные реки на фотографиях, но в ней было нечто, заставляющее сразу говорить тише. По краям лежал снег, над водой висел лёгкий пар, почти незаметный, как дыхание спящего, и от этого казалось, что протока жива не движением, а глубиной. Сад, дом, люди, небо — всё могло отражаться в ней, но отражение не складывалось. Вода брала очертания и не возвращала их полностью.

Таисия остановилась за несколько шагов до берега. Нина Степановна тут же встала рядом, но не стала тянуть её назад, возможно, потому что сама не могла отвести взгляда от воды. Герман подошёл чуть левее, поднял телефон, сделал один снимок и, посмотрев на экран, нахмурился.

— Забавно, — сказал он.

— Что? — спросила Мирослава.

— Экран темнеет. Будто экспозиция слетает.

— Или вы снимаете чёрную воду в сумерках.

— Благодарю за рациональность. Она здесь особенно декоративна.

Мирослава не ответила. Она смотрела на противоположный берег, где кусты ольхи стояли густо, почти чёрно, и в их переплетении было что-то похожее на спрятанную решётку. Арсений Павлович остановился дальше всех, у начала дорожки, и Евгения заметила, что он не приближается к воде. Не потому, что холодно или неудобно. Он не хотел. Человек может всю жизнь говорить о родовых преступлениях с ироничным блеском, но тело всё равно помнит места, где когда-то испугалось сильнее слов.

— Почему она не замерзает? — спросила Нина Степановна, и вопрос её прозвучал почти сердито, будто вода нарушала не природный порядок, а её личное право на понятный мир.

— Родники, течение, болотные ключи, — сказал Платон.

— Вы сами в это верите?

— Я верю, что у явления может быть физическая причина, даже если она никого не утешает.

— А местные что говорят? — спросил Герман.

Арсений Павлович ответил за всех:

— Местные обычно говорят меньше, чем знают. Это единственная разумная стратегия рядом с такими домами.

Таисия вдруг сделала шаг ближе к воде. Нина Степановна схватила её за рукав.

— Куда?

— Я не к краю.

— Сказали же не подходить.

— Я слышу.

— Что слышишь?

Таисия медленно повернула голову к ней, и в её лице было столько усталой сосредоточенности, что Нина Степановна сама отпустила рукав, будто испугалась не девочки, а того, что через неё сейчас может прозвучать.

— Не голос, — сказала Таисия. — Так бывает, когда в соседней комнате разговаривают тихо, и ты не разбираешь слов, но понимаешь, что речь о тебе.

Евгения подошла ближе, но не слишком близко, оставляя ей воздух.

— Это чувство появилось сейчас?

— Нет.

— Когда?

— Когда мы переехали мост. А раньше… — Таисия нахмурилась, подбирая слова. — Раньше оно было во сне. Только там я знала, что нужно молчать.

— Почему?