Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 18)

Девочка посмотрела на воду. На мгновение её лицо стало почти чужим, не старше, а как будто глубже, словно через него проступила тень другого выражения.

— Потому что если назвать ребёнка, его найдут.

Нина Степановна резко охнула, но закрыла рот ладонью. Герман опустил телефон. Платон не двинулся, но Евгения увидела, как изменился его взгляд: он услышал не красивую фразу, а возможное свидетельство. Мирослава медленно повернулась к дому, будто в эту секунду между водой, детской комнатой и портретом над лестницей протянулась невидимая линия.

— Какого ребёнка? — спросил Платон.

Таисия моргнула, словно только сейчас поняла, что сказала это вслух.

— Не знаю.

— Это из сна?

— Наверное.

— Ты помнишь сам сон?

Евгения вмешалась тихо, но твёрдо:

— Платон Сергеевич, не сейчас.

Он посмотрел на неё, и на этот раз в их взглядах возник не спор, а столкновение двух необходимых осторожностей. Он хотел удержать свежую фразу, пока она не ушла в защиту и забывание. Она хотела не превращать девочку в источник показаний на морозе у воды, которая и без того явно действовала на неё слишком сильно. Оба были правы, и именно поэтому секунду им понадобилось просто стоять рядом, признавая границу друг друга.

— Хорошо, — сказал Платон. — Не сейчас.

Таисия тихо выдохнула, и Евгения поняла, что девочка услышала в этом «не сейчас» не отказ, а отсрочку, возможно, первую честную отсрочку .

С противоположного берега внезапно донёсся звук. Не голос и не треск ветки, а мягкий всплеск, словно что-то небольшое вошло в воду или поднялось из неё. Все повернулись почти одновременно. На тёмной поверхности расходились круги, медленные, широкие, слишком правильные для случайно упавшего снега. Герман первым поднял телефон, но экран, по его словам, снова потемнел. Платон сделал несколько шагов вдоль берега, внимательно осматривая кусты напротив. Ничего не было видно. Только вода, снег, чёрные ветви и тусклый вечерний воздух.

— Рыба, наверное, — сказала Нина Степановна, но сама себе не поверила.

— Зимой? — спросил Герман.

— А что, зимой рыбы отменяются?

— В такой сцене желательно, чтобы отменялись.

Мирослава вдруг присела у самой кромки снега, но не возле воды, а чуть выше, там, где из-под белого слоя выступал старый камень, почти полностью покрытый мхом и льдом.

— Здесь что-то вырезано, — сказала она.

Платон подошёл к ней. Камень оказался частью низкого бордюра или старой пристани, давно разрушенной и ушедшей под снег. Мирослава провела пальцем по поверхности, стряхивая иней, и показались несколько букв, стёртых, неровных, едва различимых. Платон наклонился, Герман подсветил телефоном, хотя экран капризничал. Видна была только часть надписи: «…не была…»

— Что там? — спросила Нина Степановна.

— Непонятно, — сказал Платон.

Мирослава не согласилась сразу. Она смотрела на буквы как человек, для которого повреждённая поверхность не молчит, а говорит медленно, через следы инструмента, глубину реза, направление руки.

— Это не декоративная надпись. Скорее, кто-то вырезал позже. Не мастер. В спешке или тайно.

— Что там написано? — спросила Таисия.

Мирослава подняла на неё глаза, и Евгения заметила, что реставратор не хочет отвечать. Но Таисия уже смотрела на камень так, будто недостающие буквы были для неё не стёрты, а закрыты.

— «Она не была…» — сказал Герман, опережая всех. — Дальше не видно. Похоронена? Прощена? Счастлива? Пространство для интерпретаций чудесное.

— Замолчите, — сказала Таисия.

Она сказала это негромко, но без детской робости, и Герман, к удивлению Евгении, действительно замолчал. Не из уважения, скорее от неожиданности: в голосе девочки прозвучало не раздражение, а запрет, пришедший как будто не от неё одной.

Ветер усилился. Он прошёл вдоль протоки, поднял с поверхности воды почти невидимую рябь, шевельнул сухие ветви ольхи на другом берегу, и на несколько секунд всем показалось, что среди этих ветвей есть светлое вертикальное пятно. Возможно, ствол берёзы. Возможно, снег на кусте. Возможно, игра сумерек, которые всегда любят человеческое воображение и потому легко подсовывают ему фигуры там, где есть только линии.

Но Арсений Павлович резко отвернулся.

Евгения заметила это. Платон тоже. Сам Арсений, похоже, понял, что выдал себя, потому что тут же достал портсигар, хотя не закурил, только открыл и закрыл его, будто металлический щелчок мог вернуть ему прежнюю ироническую невозмутимость.

— Нам пора в дом, — сказал он. — Здесь холодно.

— Вам холодно или страшно? — спросил Герман, не удержавшись.

Арсений посмотрел на него спокойно, но в этой спокойности не было насмешки.

— Умный человек, Герман Алексеевич, иногда не видит разницы и потому дольше живёт.

Нина Степановна решительно взяла Таисию за руку.

— Всё, хватит. Посмотрели воду. Отличная вода. Чёрная, мокрая, не замёрзла. Теперь назад, пока у кого-нибудь воспаление лёгких не началось.

Таисия не сопротивлялась. Но прежде чем уйти, она ещё раз посмотрела на камень с обрывком надписи, потом на воду, потом на противоположный берег, где светлое пятно уже исчезло или стало частью снега. Евгения шла рядом с ней и чувствовала, что разговор у протоки не закончился, а только вошёл в молчание, где будет дозревать до ночи.

Когда они возвращались к дому, окна первого этажа уже горели тёплым жёлтым светом. Издалека усадьба могла бы показаться почти гостеприимной: огонь за стеклом, снег на крыше, дым из трубы, люди, идущие по садовой дорожке к ужину. Но чем ближе они подходили, тем сильнее становилось ощущение, что этот свет не столько приглашает, сколько удерживает внутри себя что-то, чему нельзя дать выйти наружу. На верхнем этаже, в окне детской, на мгновение мелькнуло движение. Таисия подняла голову так резко, что Евгения тоже посмотрела туда.

В окне никого не было.

Только стекло, тёмное от вечернего неба, и слабый отблеск снега.

— Что ты увидела? — спросила Евгения тихо.

Таисия не сразу ответила.

— Не знаю.

— Человека?

— Нет.

— Тогда что?

Девочка шла несколько шагов молча, потом сказала:

— Как будто кто-то отошёл от окна, когда понял, что я смотрю.

Евгения не стала разубеждать. Не стала уточнять. Не стала предлагать разумное объяснение отражением, веткой, движением света. Она только кивнула, и это кивок Таисия заметила с такой внутренней благодарностью, что ей стало почти больно. Возможно, именно так начинается доверие: не с того, что тебе верят во всём, а с того, что не торопятся отнимать у тебя твою реальность.

В холле их встретило тепло, запах супа, воска и старого дерева. Дарья Фоминична стояла у лестницы, будто ждала именно момента их возвращения. Увидев Таисию, она быстро посмотрела на её обувь, на подол куртки, на руки, словно проверяла, не принесла ли девочка с протоки что-то, чего нельзя было приносить в дом.

— Ужин через полчаса, — сказала она. — Нотариус задерживается. Дорогу у посёлка перемело, но к ночи должен быть.

— К ночи? — недовольно переспросила Ирина Ростиславовна, вышедшая из гостиной. — То есть завещание сегодня могут не огласить?

— Варвара Илларионовна распорядилась ждать нотариуса, — ответила Дарья Фоминична.

— Варвара Илларионовна распорядилась многим, как я вижу, — сказала Ирина Ростиславовна. — Очень удобно распоряжаться после смерти, когда никто уже не может уточнить подробности.

Дарья Фоминична подняла на неё глаза.

— Она как раз всё уточнила.

В этой фразе было нечто такое, что Ирина Ростиславовна, уже готовая продолжить, передумала. Олег Ростиславович кашлянул и спросил, работает ли в доме интернет. Герман тихо сказал, что это самый современный вопрос среди древних проклятий, и получил от Мирославы взгляд, после которого снова благоразумно замолчал.

Таисия поднялась к себе раньше ужина, сославшись на усталость, и Нина Степановна пошла с ней, бормоча, что всем им надо было остаться в Москве или хотя бы в гостинице при станции, где, может, и тараканы, зато без портретов. Евгения хотела предложить проводить их, но остановилась: чрезмерная забота иногда выглядит как контроль. Вместо этого она осталась в холле, наблюдая, как девочка поднимается по лестнице. На середине лестничного пролёта Таисия вдруг задержалась у большого портрета, закрытого тенью, и подняла голову.

— Здесь кто-то другой, — сказала она.

Мирослава, стоявшая внизу, сразу повернулась.

— Что ты имеешь в виду?