Таисия Зарецкая – Дом на Черной протоке (страница 11)

Водитель выругался себе под нос, взял рацию и нажал кнопку.

— Герман Алексеевич, дорога плохая, не отвлекайте.

— То есть правда, — весело сказал Герман. — Отличное начало.

Водитель выключил звук.

— Журналист, — сказал он с таким выражением, будто назвал не профессию, а диагноз.

— Журналисты иногда полезны, — заметил Арсений Павлович. — Особенно если их вовремя запереть в архиве.

Нина Степановна фыркнула, неожиданно для себя, и тут же снова стала серьёзной. Таисия не улыбнулась. Она подняла руку и провела пальцем по запотевшему стеклу, оставив прозрачную линию, за которой лес на секунду стал отчётливее. Платон, сам не зная почему, проследил за этим движением. Линия получилась неровной, похожей на реку или трещину на гербовом щите, которую он видел на печати письма.

— Тая, — сказала Нина Степановна тихо, уже без раздражения. — Ты чего?

— Я пытаюсь вспомнить, где поворот.

— Какой поворот?

Девочка не ответила сразу. Машина поднималась на пологий холм, и лес по обе стороны дороги на мгновение расступился, открывая низину, занесённую снегом, где темнели редкие кусты и какая-то узкая линия, возможно ручей или старая канава, не до конца скрытая под настом.

— Там будет камень, — сказала Таисия. — Большой, с трещиной. После него дорога пойдёт вниз. Потом будет мост.

Водитель медленно повернул голову, хотя смотрел всё ещё на дорогу.

— Кто тебе сказал?

— Никто.

— Может, по карте смотрела? — вмешался Арсений Павлович, но его голос прозвучал менее уверенно, чем обычно.

Таисия пожала плечами.

— Я не люблю карты. На них всё мёртвое.

Через несколько минут у обочины действительно появился большой валун, наполовину занесённый снегом, с тёмной вертикальной трещиной посередине. Водитель ничего не сказал, только крепче взялся за руль. Нина Степановна побледнела и машинально поправила девочке шарф, хотя тот и так был завязан. Евгения смотрела на Таисию с тем выражением, которое Платон уже видел на лицах хороших врачей: она одновременно слушала ребёнка и себя, не позволяя ни страху, ни профессиональной привычке слишком быстро назвать происходящее.

Платон тоже не спешил с выводами. Он знал, что у любого странного факта есть несколько слоёв, и самый мистический почти всегда оказывается самым ленивым. Девочка могла видеть фотографии дороги. Могла слышать разговор взрослых. Могла запомнить описание из документов, даже не осознавая этого. Водитель мог случайно выдать направление взглядом или скоростью. Мозг умеет достраивать предсказания задним числом, и свидетели потом клянутся, что всё было сказано точно заранее. Всё это Платон знал, и всё же внутри него возникла тонкая неприятная настороженность, потому что иногда даже самые разумные объяснения не отменяют главного: человек говорит о незнакомом месте так, будто возвращается.

Дорога после валуна действительно пошла вниз. Лес стал гуще, ели приблизились к обочинам, снег на ветвях лежал тяжело, и машина несколько раз мягко скользнула на поворотах. Вторая машина держалась позади, её фары время от времени вспыхивали в зеркале, как два жёлтых глаза. Платон заметил, что водитель больше не поддерживает разговор. Его лицо стало закрытым, почти сердитым, и это тоже было показательно: страх часто маскируется раздражением, особенно у мужчин, привыкших считать себя практичными.

Первый мост оказался не через Чёрную протоку, а через узкую речку, почти полностью занесённую снегом. Деревянный наст скрипнул под колёсами, вода внизу темнела в нескольких промоинах, но ничего необычного в ней не было. Нина Степановна облегчённо выдохнула, будто сама не заметила, что ждала худшего.

— Вот и мост, — сказала она Таисии с попыткой бодрости. — Обычный мост.

— Не этот, — ответила девочка.

Водитель резко прибавил скорость, как будто хотел поскорее оставить слова позади.

Платон посмотрел на часы. До посёлка оставалось примерно полчаса, и он уже начинал чувствовать, как поездка, первоначально казавшаяся переходом между городом и усадьбой, превращается в отдельное испытание. В машине не происходило ничего явного, но пространство постепенно менялось. Люди говорили меньше. Каждый, казалось, прислушивался не только к разговору, но и к собственным мыслям, которые становились тяжелее по мере приближения к дому. Даже Арсений Павлович, до этого позволявший себе иронию, теперь смотрел в окно с выражением человека, узнавшего пейзаж, который хотел забыть.

Посёлок появился внезапно, после долгого лесного поворота: несколько десятков домов, низкая администрация с облупленной вывеской, магазин, остановка, старая водонапорная башня и маленькая церковь на пригорке, белёная, с тёмной маковкой, слишком строгая для открытки и слишком одинокая для утешения. Дым поднимался из труб прямо вверх, почти не рассеиваясь, и от этого дома казались не жилыми, а временно согретыми изнутри. Машина остановилась у магазина, чтобы водитель мог забрать приготовленный для усадьбы ящик с продуктами и уточнить состояние дороги. Вторая машина припарковалась рядом, из неё вышли Герман, Мирослава и ещё двое родственников, о которых Платон пока знал только, что они принадлежат к той разновидности людей, которые в любой ситуации сначала ищут, кому здесь можно предъявить претензию.

— Десять минут, — сказал водитель. — Дальше магазинов не будет.

Пассажиры выбрались наружу, и холод сразу обступил их плотнее, чем на станции. В посёлке было тихо, но это была не тишина покоя, а тишина места, где любое постороннее движение замечают из-за занавесок. Платон видел, как в окне соседнего дома дрогнула ткань, как у магазина замолчали двое мужчин с сигаретами, как женщина у крыльца с ведром посмотрела на Таисию и быстро отвела взгляд.

Герман, явно оживившись, повернулся к Мирославе:

— Вот теперь начинается настоящая фактура. Северный посёлок, наследники, проклятая усадьба, местные молчат, водитель мрачнеет, девочка предсказывает камни. Если бы я писал роман, меня бы обвинили в чрезмерности.

Мирослава посмотрела на него спокойно.

— Возможно, вас обвиняют в ней и без романа.

Герман усмехнулся, но без обиды; он, кажется, любил людей, которые отвечали не испугом, а точностью. Платон отметил их обмен, потому что отношения между людьми часто начинают проявляться задолго до того, как сами люди понимают, какую роль сыграют друг для друга.

Евгения стояла чуть в стороне рядом с Таисией. Нина Степановна ушла в магазин купить чай и что-то «нормальное пожевать», как она выразилась, потому что продукты в усадьбе, по её мнению, могли оказаться «барские, но несъедобные». Таисия, оставшись без её плотной опеки, казалась ещё тоньше и младше, но взгляд её, наоборот, стал более сосредоточенным. Она смотрела не на магазин, не на людей, а на церковь на пригорке.

Платон подошёл ближе не сразу. Он не любил давить на свидетелей, особенно на детей, даже если формально они ещё не были свидетелями ничему, кроме собственного странного знания дороги. Он остановился рядом с Евгенией, оставляя девочке пространство для молчания.

— Вы знаете эту церковь? — спросила Евгения.

Таисия покачала головой.

— Нет.

— Но она вас заинтересовала.

— Там холодно.

Евгения чуть повернула голову к Платону. Он понял этот взгляд: она тоже услышала в ответе не описание, а ощущение.

— В церкви? — мягко уточнила она.

— Под ней, — сказала Таисия. — Или рядом. Я не знаю.

— Тая! — Нина Степановна вышла из магазина с пакетом и сразу ускорила шаг, заметив, что девочка снова говорит с чужими взрослыми. — Ты чего опять выдумываешь?

— Она не выдумывает, — произнёс кто-то за их спиной.

Голос принадлежал старой женщине, стоявшей у крыльца магазина с авоськой в руке. На ней был тёмный платок, завязанный так низко, что почти не было видно волос, а лицо, изборождённое глубокими морщинами, казалось вылепленным из той же серой, промёрзшей земли, что и посёлок. Она смотрела на Таисию пристально, но не с любопытством, а с каким-то тяжёлым, почти сердитым сожалением.

— Что вы сказали? — спросил Платон.

Старуха перевела взгляд на него, и в этом взгляде он увидел мгновенную оценку: чужой, городской, при власти или рядом с властью, не из тех, кому здесь говорят лишнее.

— Ничего.

— Вы сказали, что она не выдумывает.

— Мало ли что старый человек скажет.

Герман тут же оказался рядом, словно возник из воздуха.

— Простите, а вы знали Варвару Илларионовну?

Старуха посмотрела на него с таким выражением, будто он предложил ей продать покойника по частям.

— Все её знали. Она нас не знала.

— А девочку?

Теперь старуха снова посмотрела на Таисию. Лицо её изменилось. Стало не мягче, нет, но как будто в нём проступила трещина, через которую на секунду показалась давняя боль.

— Эту — нет.

— А какую? — спросил Платон.

Нина Степановна крепко взяла Таисию за плечо.

— Нам ехать надо. Хватит тут.

Старуха словно не услышала её.

— В доме всё повторяется, только люди думают, что если у новых лиц другие паспорта, то и грех новый. А он старый. Очень старый.

— Вы можете объяснить? — спросила Евгения.