Таинственный мрак – Цена договора. Восстание из пепла (страница 5)

Это не было прощением. Это был приговор к искупительному труду. Тимофей, всхлипывая, кивнул. Это было больше, чем он смел надеяться.

Утро застало их измождёнными, но связанными новой, жуткой связью. Внешний мир пока не вторгался в их убежище, но каждый понимал – это вопрос времени. Пока же их война шла здесь, в этой комнате, за возвращение каждой крохи сознания, за каждую минуту относительного покоя.

Ирина готовила следующую капельницу. Рон снова стоял у окна, но теперь его взгляд был обращён не во тьму, а на лицо спящей Элеоноры. Он разжимал и сжимал онемевшие от напряжения пальцы. Путь скалы, а не молота, оказался в тысячу раз тяжелее. Он требовал не ярости, а титанического, изматывающего терпения.

Где-то далеко, в своём кабинете, Рауль Моцарт, наверное, уже получил доклад о пропаже Ирины и пациента. Где-то отец Элеоноры отдавал тихие, безжалостные приказы. Но здесь, на биостанции, шла своя битва. И первый, самый страшный рубеж был взят.

Они отступили, чтобы зацепиться. Чтобы начать долгое, мучительное, безнадёжное наступление обратно – к свету, к памяти, к мести. И следующая волна кризиса была уже не за горами.

В следующие дни, пока Ирина борется с биохимией, а Рон – со своей яростью и бессилием, именно Тимофей оказывается незаменим в быту. Он молча кипятит воду, готовит пресную еду, которую Эли может принять, моет полы. Его присутствие – не угроза, а фон. Он слишком жалок, чтобы её пугать.

В одну из редких минут относительного покоя, убираясь в углу, Тимофей невольно напевает обрывок мелодии – глупой, заводной песенки из рекламы йогурта, которая была популярна много лет назад, когда они с Элеонорой только начинали работать. Он пел её тогда, чтобы развеять её напряжение перед важной сделкой.

Элеонора, обычно смотрящая в стену, медленно поворачивает голову. Не искра, а тень узнавания. Её губы шевелятся, и она беззвучно повторяет ритм. Рон, увидев это, замирает. В его груди вспыхивает не благодарность, а чёрная, удушающая ревность. Он бился над ней, говорил о их даче, а её вывел из ступора какой-то придурочный мотивчик в исполнении предателя.

С этого момента Тимофей становится «проводником». Он осторожно, по одному, начинает доставать из глубин памяти безобидные, бытовые воспоминания, не затронутые болью: как они выбирали первый офис, как она смеялась над его неудачным галстуком, как они вместе ели пиццу за полночь, готовя отчёт. Постепенно в её взгляде появляется не точка света, а контур. Она начинает узнавать его лицо. Слово «Тим» становится первым осознанным словом, которое она произносит. Не «Рон». «Тим».

Рон сходит с ума от ревности и какой-то боли внутри. Но он должен держаться ради неё, ему нужно играть роль Тимофея, ведь главное – восстановить её, а если для этого нужен этот идиот, пусть крутится.

Элеонора наблюдала за молчаливой войной двух мужчин. Они не заметили, как её разум уже возвращался в тело, и она уже была не та бездушная оболочка, в очередной их скандал, когда они думали, что она их не слышит.

– Предатель, решил внедриться в её доверие, конечно, вдруг она забыла, что за змея возле неё, и ты снова, как милый кот, будешь у её ног. Не надейся: как только она придёт в себя и восстановится, я ей всё расскажу, как есть.

– У меня нет цели ей вредить, я лишь выполняю то, что ты просил. Ты же для этого тащил меня, и да, я искренне желаю ей только лучшего, и я рад, если моё присутствие для неё благотворно влияет. И если ты её, как говоришь, любишь всем сердцем, был бы этому рад.

– Ты меня сейчас обвиняешь в том, что я не радуюсь её восстановлению? Ошибаешься, я всё готов отдать, если она будет прежней.

– Но только не своё прошлое ведать, раз ты так за него хватаешься и готов уничтожить меня только из-за того, что было в прошлом, а она не обратила на тебя внимания. Вот скажи, я в чём тут виноват? Я просто пел, или, по-твоему, я не имею права на какие-то действия? Хорошо, я буду молчать. И да, расскажи: она вынесет мне последний приговор, и я буду только рад, если его выполнишь ты.

Тимофей развернулся и пошёл напрямую к двери, громко хлопнув ею. Он вышел на улицу – уже всё вокруг замело снегом. Он достал дрожащими руками, не от холода, сигарету и закурил сразу хорошей, сильной затяжкой, всматриваясь в даль, будто ища спасение или подтверждение своим действиям.

Рон сел в кресло и сжал руками голову. В словах Тимофея была правда, и он сам сейчас дал своим эмоциям выйти. И правда: он сам поклялся сделать всё ради неё, а сейчас своими же руками закапывает Тимофея лишь за то, что ему удалось вывести проблеск в её глаза.

– Зря ты так с ним, он и правда не виноват в этом.

Голос Эли будто ударил его по голове. Он медленно поднял голову, смотря на её спину. Она лежала на боку, лицом к стене, была спокойна и четка. Соскочив, он сел на колени возле кровати, поглаживая её руку, которая была холодной, но такой нежной.

– Прости, прости, я не хотел так грубо. Ты правильно говорила всегда: мои эмоции иногда неприемлемы в некоторых ситуациях.

Она аккуратно перевернулась на спину, смотря таким же холодным, стеклянным взглядом в потолок. Её губы слегка приоткрылись, она повернула голову в сторону Рона.

– Поцелуй меня.

Он смотрел в эти глаза, и к своему удивлению, они внушали только страх. Ему было впервые страшно смотреть в эти бездонные, безжизненные глаза. Её фраза стала, как плеть по нему. Он аккуратно приблизился к ней и поцеловал в губы настолько нежно и аккуратно, насколько мог в этой ситуации. Почувствовав холод её дыхания и губ, он отстранился и не сводил с неё глаз.

Она слегка улыбнулась уголками губ, её глаза блестнули. Она аккуратно подняла руку и, положив ему на голову руку, он опустил голову ей на грудь и осознал, что он впервые за это время не слышит ударов её сердца, но лёгкие поглаживания по его голове давали знак – она жива.

Ирина вышла на улицу, увидев Тимофея, стоящего у стены с сигаретой:

– Не расстраивайся, он не со зла, у него просто эмоции уже переходят край, он же машина, не для ожидания, а для действий, ему тяжело.

– Я знаю, я был такой же, из-за этого я умер, а он сопротивляется этой смерти, и за это я его уважаю.

Глава 11: Решение и диверсия

Увидев фигуру вдалеке, он напрягся:

– Кто-то идёт, смотри.

Ирина пыталась сфокусировать глаза на фигуре, но из-за солнца и снега ощущалась боль.

– Кажется, один, – она произнесла тихо, взяв ручку двери, готовая зайти в любое время.

– Тут лес, не факт, но кажется что-то знакомое.

Фигура приближалась медленно, и по её движениям было явно видно, что она не пряталась, не кралась, а шла ровно и целенаправленно. Когда она поравнялась с ними, Тим узнал Барса.

– Барс? Что вы тут делаете?

Дрожь по телу пробежала волной.

Он поднял руки в знак безопасности:

– Я свой, узнал, что вы выкрали Элеонору и пропала Ирина, я понял, что вы тут. Она всегда говорила, что если такое произойдёт, искать её тут.

– Так вы вместе? – Тимофей дернулся, посмотрев на Ирину.

– Тише, тише, мы не враги. Я уже говорил Рону, я не враг, а наоборот. Это я направил Ирину к Элеоноре, чтобы она не дала её убить окончательно. И когда пришёл Рон, я ему сам сказал, куда идти, и Ирина ждала его, ей нужен был помощник в этом деле, а тебе я не мог доверить такое, сам знаешь почему.

Тимофей опустил голову. Барс открыл дверь и зашёл в дом. Рон, услышав шаги, аккуратно поднял голову с груди Эли и уже направил руку к пистолету, но, увидев Барса, встал с пола, протянув руку в знак приветствия. Мужчины пожали руки.

Барс, снимая куртку, сел у стола.

Барс снял шапку, провёл ладонью по коротко стриженным волосам. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас казалось усталым и напряжённым.

– У нас есть три дня, максимум, – его голос, низкий и спокойный, резал тишину комнаты. – Они уже подняли всю свою сеть. Думали, психушка за городом – конец света? Для них это просто дачный посёлок. Сейчас они сканируют каждый квадратный метр в радиусе ста километров. Спутники, дроны, старые связи в МВД. Биостанцию они вспомнят. Раулю принадлежала половина акций этого НИИ, пока его не закрыли. Это вопрос времени, когда они проверят и его.

Ирина закрыла дверь, прислонилась к косяку. – Мы не готовы её транспортировать. Следующий кризис может быть сильнее, она ещё нестабильна. Переезд сейчас – это риск спровоцировать регресс.

– Оставаться – самоубийство, – возразил Барс. – Я не для того двадцать лет втирался к ним в доверие, чтобы вы все легли тут красивым букетом. Есть место.

Рон не сводил с него глаз. Доверие было хрупким, как лёд на весеннем ручье. – Какое место?

– У меня есть… контрагент. Человек, который обязан мне. Не деньгами, – Барс сделал паузу, выбирая слова. – Жизнью. У него частная клиника в Финляндии, на острове. Полная автономия, свой персонал, своя безопасность. Он специализируется на случаях… сложной реабилитации. Для людей, которым нужно исчезнуть.

– И что ему нужно взамен? – спросила Ирина, мгновенно переводя разговор в практическую плоскость.

– Гарантии, что эта история не выплывет к нему. Что вы все – призраки. И… он хочет посмотреть на неё. На Элеонору Моцарт. Для него это дело профессионального интереса. Легенда, которую свели в овощ.

– Она не экспонат, – голос Рона прозвучал тихо, но в нём заскрежетала сталь.