Таинственный мрак – Цена договора. Восстание из пепла (страница 4)

Тимофей сидел за столом и перебирал журналы, читая досье на людей – он будто падал в прошлое. Когда-то он так же собирал компроматы на людей, копил, собирал в папки, хранил и в нужное время передавал то Барсу, то Элеоноре, а потом он стал, как ему казалось, свободным. Мнимая свобода – верно, ты свободен, но на тебя смотрят тысячи глаз, до этого – только два, такие любимые, светлые. Как она радовалась, когда у него получалось, как она дарила ему свою нежность, как она его хвалила! Да, он знал, что в её сердце только Рон, которого она так профессионально прятала ото всех. Она знала, что им не суждено быть вместе, пока жив её отец, и только он, её верный пес Тим, знал эту маленькую тайну. Он возил её на свидания, создавал слепые зоны для их встреч, а потом этот же Рон несколькими ударами убил его. Не по-настоящему, не физически – не было последнего удара, выстрела, но он убил его внутри. Он тогда всё понял: что не было любви, не было трепета, был холод, расчётливые действия, и он был всего лишь инструментом холодной, расчётливой девушки, которая уже не та милая девчушка. Но может, это было всегда так? Просто он себе придумал её любовь, может, это он хотел быть для неё чем-то большим, чем просто подаренным охранником на её шестнадцатилетие. Она ведь не виновата, что его бурная фантазия нарисовала другой мир.

А он её просто в тот миг предал, когда она так нуждалась в нём, когда вокруг неё сгущались тучи – он просто отвернулся и сам лично отдал её в руки тем, кто желал ей боли. Так почему он после всего этого требует от неё любви? Он смотрел на досье, и его глаза остановились на единственном имени из тысячи слов, напечатанных на бумаге: «Элеонора». Его как прошибло – он закрыл документ, ему показалось, что это уже мания.

В этот момент дверь открылась, тяжело поддаваясь гостю. Свет осветил тёмный коридор, мужская фигура приближалась к нему медленно и аккуратно. Он шёл целенаправленно к нему. Тим прищурился и узнал Рона, его сердце сжалось и будто пыталось вырваться хоть откуда – лишь бы подальше от этого тела.

– Собирайся, ты поедешь со мной.

Он произнёс это сухо и без каких-либо эмоций.

– Куда? – тихо спросил Тимофей, боясь разорвать мнимую стену между ними.

– Ты будешь нужен Элеоноре. Если хочешь ей помочь, ты исчезнешь со мной и будешь рядом с ней. Если откажешься… – лоб мужчины коснулся холодный пистолет.

Аргумент, подумал Тимофей. Сразу видно, чья боевая игрушка.

– Ты её нашёл?

– Не задавай вопросов, готов помогать, вставай и пошли. Вещи оставляй тут – они тебе не нужны, нам нужно исчезнуть надолго.

Тимофей встал не потому, что это был выбор без выбора, а потому что думал, что так сможет искупить свою страшную ошибку перед ней.

– Телефон, – мужчина протянул руку, убирая пистолет в кобуру.

Тимофей протянул ему устройство. Взяв его, мужчина вытащил сим-карту из мобильного, сломал её несколько раз, бросил телефон на землю, достал вновь пистолет и выстрелил в него несколько раз. После чего выстрелил в камеры наблюдения.

Они оба покинули здание тихо, молча, не говоря друг другу ни слова.

Генератор на биостанции выл, как раненый зверь, разрывая тишину ледяной ночи. Его рёв был единственным подтверждением, что время ещё течёт – здесь, в этом заброшенном бетонном улье, затерянном среди соснового захолустья, оно давно превратилось в вязкую, тягучую массу.

Рон стоял у запотевшего окна, вглядываясь в непроглядную тьму за стеклом. За спиной, в главной лаборатории, переоборудованной под палату, шла тихая война. Ирина, сбросившая больничный халат и теперь похожая на усталого полевого хирурга, измеряла давление Элеоноре. Женщина сидела на скрипучей койке, завернутая в три одеяла, и смотрела в пространство. Её дрожь была видна даже отсюда – мелкая, частая, будто внутри работал крошечный, сломанный мотор.

Тимофей копошился у печки-«буржуйки», пытаясь растопить её сырыми дровами. Дым щипал глаза, но это было лучше, чем ледяной сквозняк, гулявший по коридорам. Каждый раз, когда его взгляд случайно натыкался на Рона, он вздрагивал и устремлял глаза в пол, к хворосту.

– Первый кризис начнётся к утру, – сказала Ирина, выходя к Рону и вытирая руки обтрепанным полотенцем. Её голос был лишён прежней профессиональной холодности, в нём звучала усталая тревога. – Организм будет требовать то, что его убивало. Это будет похоже на ломку. Самую тяжёлую. И не только физическую.

Рон молча кивнул. Он видел это раньше, на самом дне своего падения, но тогда ему было плевать на тех, кто корчился в конвульсиях. Сейчас это знание сжимало ему горло холодным комом.

– Ты достал то, что я просила? – спросила она.

Он молча протянул ей походную аптечку, доверху набитую ампулами, шприцами и капельницами. Часть – куплена за огромные деньги у уклончивого фармацевта на чёрном рынке, часть – добыта «напролом» из кабинета частного врача, связанного с Моцартом. Всё, что могло смягчить удар: седативные, ноотропы, витаминные коктейли, противосудорожные.

Ирина быстро проверила содержимое, её лицо на мгновение осветила слабая надежда.

– Это даст нам время. Неделю, может, две. Потом ей понадобится настоящая клиника, или…

Она не договорила. «Или она сломается окончательно» – висело в воздухе.

Ночь прошла в тревожном полусне. Рон дремал, сидя на стуле у двери, пистолет на коленях. Каждый скрип, каждый шорох заставлял его вздрагивать и хвататься за оружие. Тимофей сгорбился на топчане в углу, но не спал – его глаза, полные ужаса и вины, блестели в отблесках пламени из печки.

А Элеонора молчала. Её молчание было самым громким звуком в этой рушащейся вселенной.

Кризис пришёл не с рассветом, а в самый предрассветный час, когда темнота за окном стала густой и непроглядной. Сначала это был стон – низкий, животный, нечеловеческий. Потом Рон услышал, как заскрипела койка.

Он ворвался в комнату первым. Элеонора билась в тихой, но яростной судороге. Её тело выгибалось дугой, пальцы впились в тонкий матрас, рвя его на части. Из сжатых губ вырывалось хриплое, бессвязное бормотание. Глаза были открыты, но в них не было осознания – только панический, первобытный ужас.

– Держи её! – скомандовала Ирина, уже готовя шприц. – Осторожно! Не давай ей биться головой!

Рон бросился к койке, его огромные руки обхватили её плечи, прижимая к матрасу. Он ощущал, как бьётся её сердце – бешено, неровно, как у загнанной птицы. Он чувствовал её хрупкость, каждую косточку под кожей. И бессилие. Такое всепоглощающее бессилие, что хотелось зарычать от ярости.

– Эли, тише, тише, всё хорошо, – бормотал он, не узнавая свой собственный голос, сдавленный и мягкий. – Я тут. Я с тобой.

Тимофей замер в дверях, бледный как полотно, его трясло.

– Не стой столбом! – рявкнула на него Ирина, вводя препарат в вену на руке Элеоноры. – Кипятка! И чистых тряпок! Быстро!

Тимофей метнулся, споткнулся, побежал. Его действия были паническими, но он делал.

Препарат подействовал не сразу. Ещё несколько долгих минут Элеонора билась в его руках, её бормотание становилось всё отчаяннее:

– …не… не надо… отец… остановите… цифры… все цифры неправильные… они в голове… горят…

Потом её тело обмякло, судороги стихли, сменившись мелкой, изнуряющей дрожью. Глаза закрылись. По лицу, восковому от пота, текли слёзы.

Ирина выдохнула, вытирая лоб.

– Первая волна. Их будет много. И каждая будет вытаскивать наружу какой-то обломок. Обрывок памяти, эмоцию, боль.

Рон не отпускал её плечи, не в силах разжать пальцы.

– Что она говорила? Про цифры?

– Возможно, её метод «лечения». Индоктринация через числа, код, повторение. Стирание личности и наложение новой матрицы. Это… изощрённо, – в голосе Ирины прозвучало ледяное презрение. – Рауль всегда любил системы.

Тимофей, вернувшись с охапкой тряпок и чайником, услышал последнюю фразу. Его лицо исказилось.

– Я… я видел эти отчёты. У неё в кабинете. Финансовые схемы, транши, шифрованные потоки. Она пыталась всё вычислить, найти дыру в их системе. Чтобы вытащить себя и… – его взгляд метнулся к Рону, – и тебя из-под удара. Они это поняли. И решили не убивать гениального бухгалтера, а… переформатировать.

В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только всхлипывающим дыханием Элеоноры и воем генератора. Рон медленно поднял голову и посмотрел на Тимофея. В его взгляде не было уже животной ненависти. Было нечто более сложное и опасное – холодная, оценивающая ярость.

– Ты знал. Не всё, но знал, к чему это идёт. И всё равно отдал её.

– Я боялся! – вырвалось у Тимофея, и это был крик загнанного в угол зверя. – Они пришли ко мне! Они показали фотографии… моей мамы. Сказали, что это или она, или Элеонора. И я… я подумал, что она сильная. Что она со всем справится. Что у неё есть ты… а у моей мамы никого не было.

Он разрыдался, грузно опускаясь на пол, спрятав лицо в грязных от сажи ладонях. Вся его мелкая, трусливая, предательская суть обнажилась в этом признании.

Ирина смотрела на него с усталым пониманием, но без прощения.

– Страх – не оправдание, Тимофей. Это объяснение. А платить за него всё равно придётся. Вот твой счёт, – она кивнула в сторону койки.

Рон молчал ещё долго. Потом наконец отпустил плечи Элеоноры, поправил на ней одеяло. Его движение было почти нежным.

– Вставай, – тихо сказал он Тимофею. – Слёзами делу не поможешь. Ты нужен, чтобы кипятил воду и мыл пол. Чтобы она, очнувшись, не видела эту грязь. Чтобы ты был здесь и делал то, чего не сделал тогда. Каждый день. Пока не кончатся твои силы или её боль. Это и будет твоей платой.