Таинственный мрак – Цена Договора. Отголосок прошлого (страница 2)
«Слушай, – голос Рауля стал заговорщическим, деловым. – Давай заключим договор. Через двадцать лет поженим наших детей. Сольём капиталы, укрепим империю. Будет династия!»
Моцарт рассмеялся. Его друг всегда забегал вперёд, строил планы на десятилетия.
«А если они не полюбят друг друга? Я хочу, чтобы моя дочь вышла замуж по любви. Чтобы она была так же счастлива, как мы с Сереной».
«Ох, Моцик (послышался смех друга) , ты всё ещё летаешь в облаках, – снисходительно хмыкнул Рауль. – Ты уже не просто романтик, ты бизнесмен. Нужно думать о деле. А дети… что дети? Полюбят. Я не урод, значит, и сын будет статным. А твоя Серена… ну, она же фарфоровая куколка. Значит, и дочка будет прелестной. Идеальная пара».
Фарфоровая куколка. Так Рауль всегда называл Серену. Без тени похоти или скрытого умысла – с холодноватым, почти эстетическим восхищением. Моцарт, со своей маниакальной, глубоко запрятанной ревностью, не раз проверял, не искал ли он намёков в их общении. И каждый раз убеждался: нет. Он мог доверять и жене, и другу.
Просто это была правда. Серена и правда напоминала драгоценную фарфоровую статуэтку: хрупкая, с фарфорово-бледной, бархатистой кожей, на которой играл лёгкий, естественный румянец. Огромные, бездонные голубые глаза, обрамлённые тёмными ресницами. И это пламя – густая, вьющаяся масса ярко-рыжих волос, спадавших водопадом на плечи и спину. Она была живым воплощением неземной, хрупкой красоты, казалось, созданной для того, чтобы её берегли, лелеяли и обожали.
И Моцарт, молодой, сильный и безумно влюблённый, был уверен, что он – именно тот, кто сможет пронести эту хрупкую красоту через всю жизнь, не дав ей ни треснуть, ни потускнеть. Он и представить не мог, какая цена будет заплачена за это убеждение. И какой монстр может родиться из союза такой красоты и его собственной, всепоглощающей, уже начинающей темнеть любви.
Глава 3: Плата за счастье
Давид слушал, и золотая сказка начала покрываться трещинами. Небеса, сиявшие над молодыми влюблёнными, сгущались тяжёлыми свинцовыми тучами. Моцарт говорил дальше, и в его голосе появилась горькая, металлическая нота, предвещавшая крушение.
Потом словно всё сломалось. Словно их с Раулем кто-то сглазил или накрыл тёмной, беспощадной рукой. Первой жестокостью, предавшей и растоптавшей любовь, стала измена Дианы, жены Рауля. Она была для него тем же, чем Серена для Моцарта – единственным драгоценным камнем, сокровищем, которое он носил в сердце, оберегая с ревностью коршуна. Они могли подтрунивать друг над другом из-за этой своей «слабости», но в глубине души оба понимали: их любовь к жёнам была единственной настоящей, нерушимой вещью в этом жестоком мире.
Диана, опьянённая внезапно свалившимся богатством и поверившая в собственную неотразимость, ушла. Не просто ушла – она бросила его, убежав в закат с деловым соперником, человеком, которого Рауль ненавидел всей душой.
Это предательство сломило его. Светлый, уверенный в себе мужчина, каким он был ещё вчера, померк в одно мгновение. Ничто больше не радовало его – ни успехи в бизнесе, ни даже собственный маленький сын. Любовь и счастье превратились в пепел, и на их месте выросла холодная, всепоглощающая цель: деньги. Власть. Контроль. Он возненавидел мир, а вместе с ним – и сына, в чьих чертах с каждым днём всё явственнее проступало сходство с матерью.
– Так он считал, что я виноват? – тихо спросил Давид, и в его голосе не было даже обиды, только горькое понимание давней детской боли. – Что из-за меня она ушла? Что ребёнок утомил её, разрушил их идиллию?
Моцарт кивнул, не глядя на него. Он сделал долгий глоток из бокала, выпустил тяжёлое облако дыма, будто пытаясь выпустить вместе с ним и воспоминания.
– Да. Ты стал живым укором. Её отражением. Он видел Диану в твоих глазах, в твоей улыбке. И ненавидел за это.
Он замолчал, и тишина в кабинете стала звенящей, гнетущей. Потом он заговорил снова, и голос его стал тихим, срывающимся, будто он рассказывал не историю, а читал вслух свой смертный приговор.
«А потом… потом я заплатил самую дорогую цену. Самую жестокую, какую только может выдумать вселенная».
Тогда. Конец света.
Этот день должен был стать самым счастливым. Наконец-то он выполнил своё первое, самое главное обещание. Ключи от новой, светлой квартиры жали карман пиджака, а в руках он сжимал огромный, роскошный букет алых роз – любимых цветов Серены. Он бежал домой, как мальчишка, сердце колотилось от предвкушения, от радости, которую он хотел подарить ей. Он уже видел её сияющие глаза, слышал её смех.
Он влетел в подъезд, сломя голову взбежал по лестнице, дрожащей рукой открыл дверь.
«Серена! Королева моя! У меня для тебя сюрприз! Тот самый, о котором ты мечтала!»
Слова застыли у него на губах. Его встретил не свет и тепло, а ледяная, звенящая тишина. Она была густой, осязаемой, она давила на барабанные перепонки, разрывая пространство на части. Из кухни не пахло ужином. Квартира дышала пустотой и мёртвым холодом.
Моцарт медленно, с нарастающим ужасом, перевёл взгляд на вешалку. Там висела её потрёпанная куртка, та самая, которую она просила заменить ещё неделю назад. Он, окрылённый хлопотами по покупке квартиры и подготовкой сюрприза, лишь небрежно пообещал: «Чуть позже, солнышко, купим любую, какую только пожелаешь». Он не обратил внимания. Не сделал этого вовремя.
«Серена?» – позвал он уже тише, почти шёпотом. Страх сдавил горло ледяной рукой.
На ватных, не слушающихся ногах он зашёл в гостиную.
Она лежала на диване. Но не так, как обычно – расслабившись, уютно устроившись. Она лежала неестественно, будто упала. Букет роз с глухим стуком ударился об пол, лепестки рассыпались кровавыми брызгами по паркету.
«Серена?! Что с тобой?!»
Он бросился к ней, схватил её за руки. Они были холодными. Непростительно, нечеловечески холодными. Её лицо, всегда такое живое, было бледным и застывшим. А глаза… Большие, голубые, всегда смеющиеся глаза смотрели в потолок остекленевшим, потухшим взглядом. Они смотрели сквозь него, в какую-то бесконечную, чёрную пустоту.
Он отпрянул, будто обжёгшись. Дрожь стала такой сильной, что он с трудом набрал номер на старом дисковом телефоне. Скорую. Потом Рауля.
Час спустя врач в белом халате, стоя посреди их съемной квартиры, произнёт слова, которые навсегда разделят жизнь Моцарта на «до» и «после».
«Приносим искренние соболезнования. Оторвался тромб. Мгновенная смерть».
Всего час. Какой-то ничтожный, преступный час, пока он выбирал цветы и торговался из-за цены на букет, она умирала здесь, в одиночестве. Мир не просто померк – он рухнул, разбился вдребезги, оставив после себя лишь ледяной, беззвучный вакуум. Он схватился за голову, и из его горла вырвался не крик, а хриплый, животный вой отчаяния, потерявшего дар речи зверя.
И тут, сквозь мрак безумия, прорезалась одна-единственная, острая, как лезвие, мысль: «Ребенок. В ней же ребёнок. Он жив?»
Врач, уже готовый уйти, обернулся. Его лицо было усталым и безучастным.
«Её тело уже в больнице. Плод на восьмом месяце. Если сердцебиение есть… попробуем экстренное кесарево. Если нет… – он развёл руками. – Простите».
И снова его накрыла та самая, всепоглощающая, звенящая тишина. Тишина после взрыва. Тишина могилы. Рауль стоял рядом, пытался что-то сказать, положить руку на плечо, но слова были бессмысленны, а прикосновения не достигали цели. Моцарт был уже не здесь. Он был в аду, который разверзся у него под ногами за какой-то один, роковой час.
Глава 4: Рождение из смерти
Следующие часы стали для Моцарта бесконечным, сюрреалистичным кошмаром, растянутым в липкую, бесформенную паутину. Его физически доставили в больницу, но его сознание осталось там, в холодной гостиной, рядом с телом Серены. Он сидел на жёстком пластиковом стуле в стерильном, пахнущем хлоркой коридоре, и смотрел в одну точку. Руки его были сцеплены так крепко, что суставы побелели. Рауль молча дежурил рядом, его собственное горе отошло на второй план перед лицом абсолютной катастрофы друга.
Из операционной не доносилось звуков. Только тихий гул вентиляции и далёкие шаги. Каждая минута была вечностью. Моцарт не молился – он разучился верить в милость высших сил. Он просто ждал приговора.
Дверь наконец открылась. Врач, тот самый, выглядел ещё более уставшим. На его халате не было видно крови. Лицо было каменным, непроницаемым.
Моцарт поднял на него глаза. В них не было надежды. Только пустота.
«Девочка, – коротко и сухо сказал врач. – Жива. Очень слаба. Вес критически низкий. Шансы…» Он не закончил, лишь пожал плечами, красноречивее любых слов. «Вам нужно подписать документы. И… позаботиться об организации похорон».
Девочка. Жива.
Эти два слова не принесли облегчения. Они упали в пустоту его души, как камни в колодец, не вызвав даже эха. Нет ликования, нет счастья. Было лишь ледяное, отстранённое осознание факта: остался кто-то. Часть Серены. Последний её след в этом мире.
«Я хочу её видеть», – выдавил он хрипло.
Его провели в отделение интенсивной терапии новорождённых. За стеклом, в лабиринте трубок и мигающих аппаратов, лежало крошечное, сморщенное существо. Оно было так мало, что казалось куклой. На головке – едва заметный, медного оттенка пушок. Его дочь. Элеонора.