Таинственный мрак – Цена Договора. Отголосок прошлого (страница 3)

Он смотрел на неё, и внутри не шевельнулось ничего, кроме леденящего ужаса. Не любви, не нежности. Ужаса перед этой хрупкой жизнью, купленной ценой жизни её матери. Он видел не ребёнка, а гробницу. Живой памятник своей погибшей любви. И вину. Чудовищную, всепоглощающую вину. Если бы он не задержался. Если бы пришёл вовремя. Если бы…

Рауль осторожно тронул его за локоть.

«Моц… Тебе нужно держаться. Ради неё».

Держаться. Ради этого крошечного, полумёртвого существа, которое отняло у него всё? Моцарт молча отвернулся от стекла. Ему было не до неё. Ему было не до всего мира.

Похороны Серены прошли в тумане. Он выполнял ритуалы автоматически, как запрограммированный автомат. Горе Рауля, потерявшего жену по своей воле, казалось теперь мелким, почти пошлым на фоне его собственной, абсолютной утраты. Между друзьями лёг первый, незримый, но непреодолимый холодок.

Девочку выходили. Чудом, усилиями врачей и дорогими лекарствами, которые Моцарт теперь мог позволить без раздумий. Её привезли в ту самую новую квартиру – просторную, холодную, наполненную призраками несостоявшегося счастья.

Няни, кормилицы, врачи – вокруг ребёнка закрутился целый штат. Но он не подходил к ней. Он не мог. Каждый её слабый крик был для него укором. Каждый взгляд её больших, ещё не сфокусированных глаз – напоминанием о других глазах, потухших навсегда.

Он назвал её Элеонорой. Твёрдым, холодным именем, как он и хотел. Не Лилией. Цветок был слишком нежен, слишком уязвим. Он не хотел нежности. Он хотел силы. Выживания.

Но ребёнок был не просто слаб физически. Что-то было не так. Она не улыбалась. Не лепетала. Подолгу могла лежать, уставившись в одну точку, её взгляд был странным – не детским, а каким-то старым, пугающе осознанным. Врачи разводили руками: последствия гипоксии, тяжелые роды, возможно, неврологические нарушения. Нужно время.

Для Моцарта это «что-то не так» стало ещё одним доказательством проклятия. Мать отняла у него жизнь, а дочь – остатки рассудка. Любовь, которую он должен был испытывать, мутировала во что-то тёмное и сложное: болезненную обязанность, смешанную с отвращением и страхом.

Однажды ночью, когда девочке было около полугода, он не выдержал. Он вошёл в её комнату, залитую ночником. Она не спала. Лежала в кроватке и смотрела прямо на него. Её большие голубые глаза в полумраке казались абсолютно чёрными.

И в этот миг ему почудилось… нет, онувидел. Не в её глазах, а за её спиной, на стене, отбрасываемую слабым светом – тень. Не детскую, округлую. Другую. Высокую, с расплывчатыми, но чёткими очертаниями. Очертаниями взрослой женщины с пышными волосами.

Тень Серены.

Он ахнул и отшатнулся, ударившись о дверной косяк. Когда он снова посмотрел, тени были обычными, детскими. Но семя было посеяно. Панический ужас, холодный пот, бешено колотящееся сердце.

С тех пор он стал замечать это чаще. Не всегда тень. Иногда – едва уловимый в воздухе запах корицы и весеннего дождя, когда он был рядом с дочерью. Иногда – ледяное пятно в комнате, где она играла. А в её взгляде всё отчётливее проступало что-то чужое. Знающее.

Он никому не говорил. Раулю – тем более. Тот погрузился в свою месть миру, выращивая из сына Давида такое же холодное оружие, каким стал сам. Их детский «договор» о свадьбе детей из шутки превратился в мрачную, неуклонную цель.

А Моцарт смотрел на свою дочь, на это тихое, странное дитя, родившееся из смерти, и видел в ней не наследницу, не продолжение себя и Серены. Он видел сосуд. Вместилище для чего-то, что пришло вместе с ней в тот роковой час. Для тени. Для того холодного, чужого интеллекта в её глазах.

Он начал бояться её. И этот страх, смешавшись с виной, невысказанной болью и одиночеством, медленно, год за годом, стал превращаться в нечто иное. В одержимость. В желание не просто воспитать, а… контролировать. Изучить. Понять,что именно он принёс в этот мир, заплатив за это жизнью единственной любимой женщины.

Именно тогда, в глубине его израненной души, родился первый, смутный замысел. Если это не просто ребёнок… если в ней есть что-то ещё… может, этим можно управлять? Направить? Сделать не проклятием, а оружием? Страшным, совершенным оружием, которое больше никогда не позволит ему потерять то, что важно.

Так закончилась сказка. Так начался эксперимент. Из пепла любви и в горечи вины начал вызревать монстр. И его имя было уже не просто Элеонора.

Глава 5: Подарок и тень

Моцарт сделал паузу, и его взгляд, до этого утонувший в прошлом, стал острым, аналитическим, будто он изучал сложную диаграмму.

– Но сначала, – начал он, и в его голосе появилось что-то вроде холодного изумления, – этот ребёнок просто рос. И я… я даже пытался её полюбить. Как отражение Серены. Но очень скоро стало ясно, что отражается в ней нечто иное.

Он отхлебнул коньяку, давая Давиду время осознать эту мысль.

– Она не была сильнее физически. Нет. Сила её была иной. Уже в три года она могла одним лишь взглядом, тихим, пронзительным, заставить взрослую няню отступить в панике. Она не дралась, не капризничала по-детски. Она…запугивала. Детскими страшилками, которые придумывала на ходу, но в её устах они обретали леденящую, не по-детски подробную убедительность. Она обожала темноту. Не боялась её, а словно сливалась с ней, становилась её частью. В детской, погружённой во мрак, были слышны только её ровное дыхание и тихий, монотонный шёпот – будто она вела беседы с кем-то, кого другие не видели.

Давид почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Картина была слишком живой, слишком пугающе знакомой.

– А самое странное, – продолжал Моцарт, понизив голос, – это была та самая тень. Она не исчезла с возрастом. Она… росла вместе с ней. Не всегда, не для всех. Но те, кто её замечал – горничные, воспитатели, охранники – сходили с ума. В буквальном смысле. Панические атаки, нервные срывы, бред. Всегда одно и то же: «Она смотрела на меня, а за её спиной… что-то двигалось». Я менял прислугу каждые полгода, как перчатки. Это было проще, чем искать объяснения.

Он замолчал, глядя на пепел своей сигары.

– Потом ей исполнилось шестнадцать. Она была уже не ребёнком, а девушкой. Холодной, отстранённой, непроницаемой. Её сила, её странности стали опасными. Не для неё – для окружающих. Для моего порядка. Мне нужен был… громоотвод. Кто-то, кто примет на себя весь её странный, тёмный ток. И я подарил ей Тима.

Давид аж подался вперёд.

– Подарили? Как вещь?

– Именно как вещь, – холодно подтвердил Моцарт. – Смешно, да? Живой человек в упаковке с бантом. Но это был расчёт. Мальчик из хорошей, но обедневшей семьи. Умный, податливый, с той самой врождённой потребностью в одобрении, что граничит с раболепием. Я думал, она сломает его за месяц. Выместит на нём всё своё скрытое безумие, успокоится, и мне не придётся менять весь штат. Один расходный материал вместо двадцати.

Он выдохнул дым, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на досаду и… уважение.

– Но случилось странное. Она не сломала его. Она его…присвоила. Не как игрушку, не как слугу. Как инструмент. Идеально откалиброванный. Она стала спокойнее. Расчётливее. Холоднее, чем когда-либо. Будто до этого её сила была дикой, неконтролируемой рекой, а теперь она обрела плотину. И направленное русло. Тимофей стал этим руслом. Её якорем в человеческом мире, который она так презирала и в котором так мастерски научилась ориентироваться.

– И он до сих пор с ней, – прошептал Давид, начиная понимать всю чудовищность картины.

– До сих пор, – кивнул Моцарт. – Запуганный до полусмерти. Уничтоженный как личность. Выжженный изнутри. Но – жив. И он рядом. Потому что она этого хочет. Он больше не мой подарок. Онеё собственность. И в этом – весь ужас. Я думал, что дарю ей игрушку для расправы. А на самом деле подарил ей первую, самую важную деталь в механизме, который она начала собирать. Механизме собственной власти.

Он откинулся на спинку кресла, и его лицо стало похоже на старую, потрескавшуюся маску.

– Вот тогда я и понял окончательно. Это не моя дочь. Это не сумасшедшая девчонка с причудами. Это архитектор. Холодный, безжалостный разум, который использует всё – страх, преданность, любовь, саму человеческую слабость – как кирпичи для своей крепости. И тень за её спиной… я думаю, это не призрак Серены. Это еёидея. Её истинная суть, которую она научилась проецировать. Оружие, против которого нет защиты.

Давид молчал, потрясённый. История превратилась из романтической драмы в леденящий душу триллер, а затем – в хоррор самого высокого, метафизического порядка.

– И вы думаете, – наконец произнёс он, с трудом выговаривая слова, – что всё это… её сила, её странности… это не болезнь? Не последствия родов? А что-то… настоящее?

Моцарт посмотрел на него прямо, и в его взгляде не осталось ни капли сомнения.

– Я думаю, Давид, что в тот час, когда умирала Серена, в этот мир вошло нечто. И оно вселилось в хрупкое тело моей дочери. И теперь оно выросло, окрепло и научило носить маску человека. И охотится. Тимофей – её первая добыча. Рон – её меч. А я… – он горько усмехнулся, – я тот, кто предоставил ей плацдарм. И теперь мне остаётся только ждать, когда она придёт за мной, чтобы стереть последнее напоминание о своём «происхождении». А ты… если продолжишь искать её, станешь просто следующей строкой в её списке. Игрушкой, которая надоела раньше, чем была куплена.