Таинственный мрак – Цена Договора. Отголосок прошлого (страница 4)

Почему она оставила в живых этого, Тимофея? Если её душа выжжена ненавистью ко всем, кто посмел дышать рядом с ней… Неужели в ней ещё теплится способность к любви? Или он… особенный?

Давид содрогнулся, вспоминая. Унижения, где он был не мужем, а вещью. Холод полированного ошейника на шее. Звон цепей, приковывающих к ложу не для страсти, а для демонстрации абсолютного владения. Наказание в подвале… не просто избиение. Это был ритуал. Каждый удар плетью – не для боли плоти, а для слома воли, выжигания в нём всего мужского, всего человеческого. И Тимофей… всегда стоял в тени. Молчаливый страж. Ни жеста, ни звука в защиту. Его молчание было хуже удара. И София… шептала, что ночью их связывает не просто сон, а нечто иное, тёмное и влажное, где он не страж, а слуга её самых потаённых игр.

– Я не знаю, – голос Моцарта прозвучал надтреснуто, будто выходя из глубин усталой плоти. – Ответ знают лишь их сплетённые души… и тела. Сначала мне жалок был этот юнец. Потом… я выдохнул. И расслабился. Сдался. Позволил себе… полюбить её. Такую, какая она есть. А она… она стала снисходительна. Ласкова. Но это была ласка госпожи, дарящей милость рабу, осознавшему своё место.

Он замолчал, дыхание стало тяжёлым. Эти воспоминания стоили ему дорого – они будили не мысли, а тени былых ощущений: острый запах страха, металла и кожи, сладковатый привкус полного подчинения.

Глава 6: Предостережение и признание

Тяжёлая тишина повисла в кабинете, насыщенная дымом, коньяком и горечью откровений. Моцарт, казалось, осел в своём кресле, истощённый до самых глубин души.

– Если бы у меня были все ответы, – произнёс он тихо, почти себе под нос, – я бы, может быть, что-то и изменил. Но, увы…

Он поднёс бокал к губам и допил остатки коньяка одним долгим глотком. Это был жест человека, осушающего последние капли не напитка, а собственного прошлого, своей вины и своих иллюзий.

– Элеонору ты найдёшь на острове доктора Свенссона, – сказал он уже ровным, деловым тоном, глядя в пустой хрусталь. – Точнее тебе скажет только Барс. Но дам тебе совет, сынок. Никакие деньги, никакая месть не стоят того, чтобы совать голову в эту пасть. Это путь в никуда. Вернее – путь в небытие.

Давид медленно поднялся с кресла. Его тело было тяжелым, будто налитым свинцом от услышанного. Он сделал несколько шагов к двери, к выходу из этого склепа воспоминаний. Но на пороге остановился. Оборотясь, он посмотрел на сгорбившуюся фигуру старика. В его глазах не было уже ни злобы, ни решимости – только глубокая, пронизывающая усталость и вопрос, который жёг его изнутри.

– Если вы с самого начала знали… всё, что рассказали, – начал Давид, и голос его звучал хрипло, – почему вы позволили ей выйти замуж за меня? Вы же знали. Знали, что она уничтожит меня. И вашего же друга – моего отца. Почему вы это допустили?

Моцарт не сразу ответил. Он задумчиво покрутил в пальцах пустой бокал, поймав в его гранях отблеск потолочного света. Потом на его губах появилась улыбка – кривая, безрадостная, обращённая внутрь себя, к собственному чудовищному расчёту.

– Я хотел избавиться от неё в своём доме, – сказал он откровенно, без тени раскаяния. – Любыми путями. Даже такими жестокими. А наблюдая за ней после того… «подарка», я заметил, что она успокоилась. Вошла в какое-то подобие рамок. Я надеялся, что брак, обязанности, видимость нормальной жизни… может, окончательно усыпят то, что в ней сидит. Или, по крайней мере, направят её энергию в другое русло. Позволить Тимофею уйти с ней было частью плана – пусть держит её на коротком поводке, подальше от меня. Я думал, она будет просто… женой. Пусть и со страшной тайной за пазухой. Я ошибался. Мы все ошибались.

Он наконец поднял взгляд на Давида.

– А ты… ты сам ни разу не пришёл ко мне и не сказал: «Отец, она меня уничтожает». Ты молчал. Держался. А в наших кругах все знали одно: Элеонора Моцарт – моя любимая дочь, моё светлое продолжение, мой самый драгоценный алмаз. Такова была легенда. И я поддерживал её до конца.

Давид сжал кулаки, чувствуя, как давняя, детская обида смешивается с новым, леденящим пониманием.

– Вы… использовали меня. Как расходный материал в вашей игре с ней.

Моцарт медленно кивнул. Никакого отрицания. Никаких оправданий.

– Да. И проиграл. Мы все – расходный материал в её игре. – Он отставил бокал, и его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. – Она не моя любимая дочка, Давид. Она мой любимый палач. И она выходит на охоту. И тебя я уже не смогу спасти. Могу лишь предупредить. Выбор теперь – только твой.

Давид ещё мгновение постоял, глядя на этого сломленного титана, который сам выковал своё проклятие. Потом развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Тяжёлая дверь кабинета закрылась за ним с глухим, окончательным щелчком.

Моцарт остался один в полумраке, в кольцах сигарного дыма и призраках своих ошибок. Он потянулся к графину, чтобы налить ещё, но рука дрогнула и опустилась. Вместо этого он просто уставился в темноту за окном, где мерцали огни чужого, равнодушного города. В ожидании. В ожидании той самой тени, которую он когда-то назвал дочерью и которая теперь неумолимо приближалась, чтобы поставить точку в его истории.

Давид снова и снова прокручивал в голове свой разговор с Моцартом. Это всё казалось ему полной чушью. Какая ещё магия? Какие тени? Наверное, старик совсем свихнулся – столько пить, да после того как потерял всё: любимую, дочь, друга, дело всей жизни… Конечно, бред. Он быстро шёл под дождём, яростно отгоняя ненужные мысли.

«Нужно связаться с Барсом. Может, он что-то знает и поможет мне её найти».

А на острове, где волны бились о древние стены, Элеонора стояла у окна и, как всегда, смотрела вдаль. Тишину внезапно разорвал настойчивый звонок телефона. Холодной рукой она подняла экран.

На нём светилось имя: Барс.

– Алло, – произнесла она спокойно, даже ледяно.

– Тебя ищет Давид. Хочет поговорить о деньгах своего отца.

– Пусть приезжает на остров. Я с ним поговорю.

– Скажи честно, ты его убьёшь? Я не передам ему.

– Всё зависит от него. Только от него.

Она бросила трубку и улыбнулась – злобно, даже очень злобно. Резко развернувшись, направилась к двери. Пройдя по холодному каменному коридору, она вошла в кабинет Доктора.

Мужчина поднял на неё взгляд, и по его телу пробежала дрожь:

– Что-то случилось?

Элеонора вошла в кабинет неспешной, хищной походкой, нарушая личное пространство, как бархатная гроза. Она без тени сомнения устроилась на краю массивного стола прямо перед Свенссоном, подчинив себе саму геометрию комнаты. Её холодная рука – будто изваянная из мрамора – коснулась его щеки, и мужчина замер, затаив дыхание. Её пальцы скользнули к дужке его очков, поправив их с мнимой нежностью, и в этот миг стекла запотели от его сбившегося, прерывистого ритма. Его взгляд был прикован к ней, пленённый и безвольный.

– Сюда приедет мой муж, – её голос был тихим, словно шелест шёлкового шнура. – Сын Рауля. Он пришёл за деньгами. За деньгами своего отца, наивно полагая, что они принадлежат ему. Нам предстоит его встретить. Сначала – с радушием и открытыми объятиями. А дальше… всё будет зависеть только от него.

Её ладонь, всё та же ледяная и властная, сползла с его лица вниз, подобно змее. Пальцы обвили его горло – не с силой, а с намёком, с обещанием абсолютного контроля. Лёгкое, почти эфемерное сжатие, от которого в жилах вспыхнул одновременно страх и восторг.

– И если хоть одна живая душа скажет ему что-либо без моего ведома, – продолжила она, наклоняясь так близко, что он чувствовал её дыхание на своих губах, – отвечать будешь ты. Так что смотри за ним в оба. Или даже в четыре глаза… Не зря же ты носишь очки, милый.

Её губы растянулись в улыбке, в которой не было тепла, только острый лёд и власть. Она медленно приблизилась, и её рот коснулся его – сначала это был поцелуй, медленный, исследующий, почти ласковый, но в нём уже чувствовалась сталь. А затем – резкое движение, боль, влажный жар. Она впилась в его нижнюю губу, укусив так, чтобы остался чёткий, багровый след – печать, клеймо, напоминание.

Свенссон вздрогнул, его тело отозвалось на каждый её звук, на каждое прикосновение волной непроизвольного трепета – смеси страха, подчинения и тёмного возбуждения. Всё в нём кричало о её доминировании. Он лишь глубже вжался в кресло и, заглядывая ей в глаза поверх оправы очков, кивнул. Коротко, чётко, почтительно. Это был не просто жест понимания. Это была клятва вассала. Он всё понял. Он был готов к действию. Игру начали. Правила диктовала она.

Свенссон, всё ещё ощущая на губах жгучую печать её укуса, позволил себе выдохнуть шёпот, полный сомнения и глухой внутренней боли:

– Но ведь они… на половину и правда ему принадлежат?

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и непрощённые. Он инстинктивно съёжился в кресле, будто уже в момент произнесения проклиная свою слабость и эту внезапную вспышку мнимой справедливости.

Ответ пришёл не словом, а молнией. Её ладонь, быстрая и неумолимая, как удар бича, обожгла его щёку. Звук – хлёсткий, влажный, резкий – оглушил тишину кабинета. Боль, острая и унизительная, расцвела на его коже, оставляя невидимый, но жгучий след. Прежде чем он успел вдохнуть, её пальцы вцепились в его волосы у висков, стальным захватом притягивая его голову к ней. Она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха. Дыхание было горячим, а слова – ледяными, вкрадчивыми и опасными: