Таинственный мрак – Цена Договора. Отголосок прошлого (страница 1)
Таинственный мрак
Цена Договора. Отголосок прошлого
Тяжёлый дым гаванской сигары висел в воздухе кабинета, густой и терпкий, как само прошлое, о котором предстояло говорить. За стёклами панорамных окон ночной город сиял холодными бриллиантами, но здесь, в кресле из тёмной кожи, Моцарта казался островком выгоревшей, опустошённой земли. Он не курил – он вдыхал дым, как вдыхают яд, медленно и осознанно, пытаясь заглушить им что-то внутри.
Молодой человек – Давид – стоял у массивного дубового стола, его поза была напряжённой, требовательной. В его глазах горела не просто жажда мести за отца или восстановления справедливости. Горела потребность
«Как мне найти Элеонору?»
Моцарт поднял на него взгляд. В этих некогда стальных, всевидящих глазах теперь читалась только всепоглощающая усталость – не физическая, а та, что разъедает душу изнутри, годами, по капле.
– Не ищи её, – голос старика был низким, хриплым от дыма и чего-то ещё. – Это самоубийство. Твой отец не справился. Ты пойдёшь следом. – Он сделал паузу, вглядываясь в лицо Давида, будто пытаясь разглядеть в нём хоть крупицу благоразумия. – Я всегда держал это в тайне… но поверь мне сейчас. Элеонора – это существо. И оно уничтожит всё на своём пути.
– Существо? – Давид недоверчиво опустился в кресло напротив. Лампа под потолком издавала едва уловимый, раздражающий гул, и он поморщился. Но его внимание было приковано к Моцарту. В словах старика не было ни хвастовства, ни пафоса. Была голая, страшная констатация. И усталость, которая была страшнее любого страха.
– Именно. Она давно уже не человек. – Моцарт выдохнул тяжёлую струю дыма, и она заклубилась в свете лампы, как призрак. – И я это сделал сам.
Давид наклонился вперёд, локти упёршись в колени.
– Расскажите. Почему она стала такой?
Моцарт замер на секунду, будто прислушиваясь к отголоскам того, что собирался извлечь на свет. Потом вздохнул, и этот звук был похож на стон открывающейся старой, ржавой двери.
– Давид, это долгая история. И думаю, ты не готов сейчас тратить на неё часы. А Элеонору… не ищи. Я тебя умоляю. Она не стоит никаких денег. Никого счастья. Ничего.
– Но она – моя жена, – голос Давида дрогнул от сдерживаемой ярости и боли. – Она убила моего отца. Чуть не уничтожила меня, закрыв в психушке. Я должен знать,
– Ты ищешь не Элеонору, а смерть. Свою смерть, – отрезал Моцарт, откидываясь на спинку дивана. Он поморщился – не от дыма, а от того самого гула лампы, который, казалось, намертво врос в тишину этого проклятого кабинета. – Ну, слушай, раз время не жалко… Хоть исповедуюсь перед кем-то. Всё равно она придёт за мной. И, вероятнее всего, за тобой, если будешь настаивать на встрече.
Он затянулся, закрыл глаза, и когда снова открыл их, в них появилось что-то отдалённое, мягкое, почти несвойственное этому железному человеку. Он погружался в прошлое. В ту точку, откуда всё пошло под откос.
– Это было… сорок лет назад. Я был молод. Голоден. Амбициозен. Мы с твоим отцом только-только начинали своё дело. Из двух палок, трёх идей и горы наглости. А потом… я встретил её. Серену.
Имя он произнёс так тихо, с такой бережностью, будто боялся спугнуть хрупкое воспоминание.
– Девушка необыкновенной красоты. Но дело было не в красоте. В её улыбке. В смехе. У неё был смех… заразительный. Звенящий, как колокольчик, и в то же время тёплый, как летнее солнце. Такого смеха я больше не слышал никогда. За два часа нашего общения я был готов отдать за него всё. Исполнить любое её желание. Жениться – сразу, немедленно. А как от неё пахло… – Он глубоко вдохнул, морща нос, пытаясь уловить в прокуренном воздухе давно исчезнувший аромат. – Чем-то сладким. Свежим. Как… как булочка с корицей, только что из печи. Или как первый весенний дождь на нагретой асфальте. Чистотой.
Давид молчал, заворожённый переменой в старике. Железный магнат, сколотивший империю на костях и интригах, вдруг говорил о девушке, как влюблённый мальчишка.
– Это… мать Элеоноры? – тихо спросил Давид. – Вы её до сих пор любите?
Моцарт кивнул, не открывая глаз.
– Да. Серена была матерью Элеоноры. Единственной женщиной, которую я… – Он не договорил, снова уходя в воспоминания, и его лицо осветилось изнутри призрачным светом былого счастья.
А в его памяти уже звучал тот самый смех – звонкий, беззаботный, заполняющий собой всё пространство маленькой съёмной квартирки.
Тогда. Сорок лет назад.
«Прекрати смотреть на меня так, будто я экспонат в музее!»
Звонкий, будто рассыпающийся хрусталь, смех огненным фейерверком взорвал тишину скромной гостиной. Рыжеволосая девушка, подобно солнечному зайчику, вывернулась из крепких объятий молодого Моцарта и с весёлым визгом пробежала мимо потертого дивана.
Он смотрел на неё, и мир вокруг переставал существовать. Были только она, этот смех и бешено колотящееся сердце.
«Ради твоего смеха я готов смотреть на тебя как угодно, Серена, – сказал он, и его голос, обычно такой твёрдый и деловой, звучал нежно и глупо. – Я хочу от тебя много детей. И чтобы все были девочками. Чтобы я всегда, до конца своих дней, слышал этот смех. Ради этого я готов горы перевернуть».
Она остановилась, и её улыбка стала мягкой, ласковой. Она вернулась к нему, прижалась всем телом, обвила руками шею.
«Горы, конечно, переворачивать не надо, – прошептала она, и её дыхание пахло той самой сладкой свежестью. – Но вот собственную комнату… хотя бы комнату, нам бы не помешало».
Он засмеялся, счастливый и беспечный.
«Будет комната. Квартира. Дом. Всё будет. И машина. И деньги. Мы будем отдыхать в самых красивых странах мира. Ты будешь ходить в норках и соболях, усыпанная бриллиантами. Я сделаю для тебя всё».
Она покачала головой, и в её глазах светилась не жажда богатства, а что-то гораздо более ценное.
«Не для меня. Для нас. И давай без этого всего. Я люблю тебя даже здесь, в этой съёмной конуре, и без всякой машины. Мне не нужны шубы и бриллианты. Мне нужно только одно – чтобы ты всегда был рядом».
И тогда она поцеловала его. Это был не просто поцелуй. Это было таинство. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись его, и мир вспыхнул ослепительным светом. Моцарт, будущий король финансовых джунглей, таял в её объятиях, как весенний снег. Ему казалось, что так будет всегда. Что эта хрупкая, светлая девочка, её смех и её любовь – это навсегда. Он верил в это так же безоговорочно, как верил в собственную удачу.
Жаль, что судьбе нельзя послать телеграмму с просьбой утвердить этот счастливый сценарий. Или предупредить, что за столь ослепительный свет рано или поздно придётся заплатить самой чёрной, самой липкой тьмой.
Глава 2: Фарфоровая кукла и предчувствие
Давид слушал, завороженный. Перед ним разворачивался не сухой отчет о прошлом, а живая, трепетная ткань воспоминаний, сотканная из света, смеха и наивной веры. Он забыл о своей цели, о ярости, даже о страхе перед Элеонорой. В дымном полумраке кабинета он видел другого Моцарта – молодого, безрассудно влюбленного, чье сердце еще не успело покрыться броней из стали и цинизма.
Моцарт глубоко вздохнул, и тень вернулась в его глаза, тяжелая и неизбывная, словно он готовился переступить незримый рубеж, за которым начиналась тьма.
«Беда, – прошептал он, и голос его стал глухим, – всегда приходит оттуда, откуда её не ждут».
Тогда. Почти сорок лет назад.
«Милый, у меня для тебя новость! Прекрасная новость!»
Серена влетела в их скромную гостиную, запыхавшаяся, с лицом, сияющим ярче любого солнца. Она казалась невесомой, готовая взлететь к потолку от переполнявшего её счастья.
«Я беременна! У нас будет дочка!»
Молодой Моцарт замер на мгновение, будто не веря своим ушам. Потом мир взорвался фейерверком чистейшей, немыслимой радости. Его мечта – ребенок от единственной любимой женщины. И не просто ребенок – дочь! Маленькое, хрупкое повторение его Серены.
Он подхватил её на руки, закружил, и они смеялись оба, безумно и беззаботно, пока не свалились на потертый диван, задыхаясь от счастья.
«Назовём её Элеонора, – выдохнул, гладя рыжие волосы жены. – Эля. Эличка. У меня теперь будут две самые любимые девушки на свете. Два самых прекрасных цветка».
Серена приподняла голову, её голубые глаза задумчиво блестели.
«Элеонора… Не слишком ли это… сурово для такого светлого создания? У неё будут мои рыжие кудри, мои веснушки и, надеюсь, твои умные глаза. Может, назовём её… Лилия? Как тот нежный, совершенный цветок?»
Он лишь улыбнулся и поцеловал её в макушку. Спорить с ней в такой момент было немыслимо. Какое значение имело имя? Главное – этот дар, это чудо, что росло под её сердцем. Его дочь. Здоровая, счастливая, прекрасная, как её мать.
Казалось, все звёзды сошлись. Любимая жена, ожидаемая дочь, бизнес с Раулем, их первым и единственным компаньоном, наконец-то начал давать не просто надежды, а первые, весомые плоды. Он купался в волнах счастья, наивно веря, что так будет всегда.
Как-то вечером раздался звонок. Голос Рауля в трубке звучал непривычно взволнованно, почти торжественно.
«Поздравь меня, брат. У меня родился сын. Назвал Давидом. Представляешь? Я теперь отец».
«А у меня будет дочь! – радостно ответил Моцарт, делясь своим счастьем. – Поздравляю тебя от всего сердца!»