Таэн Ривз – Река неупокоенных душ (страница 4)
Ответом было сердитое молчание, которое говорило само за себя:
— Кажется, в этом «рагу» появятся кости одного карпа, — прошептал он себе под нос.
— Вполне достоверный рецепт! — отозвалась лиса, даже не удостоив его взглядом.
Дом стоял в стороне, будто стыдясь своего упадка. Стены из утрамбованной земли потемнели от времени, как лицо старого гадателя, видевшего слишком много горя. Крыша из серой черепицы просела в нескольких местах, будто согнувшись под тяжестью невысказанных тайн.
Ворота были завешаны белыми траурными полотнищами, а по сторонам висели связки чеснока и персиковых ветвей. На одной из дощечек кто-то выцарапал иероглифы: "Покой" и "Возвращение".
Ён Ми провела когтем по древесине:
- Как думаешь, они пытались кого-то удержать... или не пустить внутрь?
Бай Юй прикоснулся к двери, и его пальцы тут же стали влажными, будто он дотронулся до слез самого дома:
- Оба варианта одинаково плохи. - но прежде чем самвихо что-то ответила, он добавил: - Следы детских босых ног ведут внутрь, но не наружу... Идем.
Его хлыст "Плачущие водоросли" извился в воздухе, словно речной угорь. Обвив балку, Бай Юй взмыл вверх легче осеннего листа. Повиснув в воздухе, он протянул руку девушке. Его ладонь бледнела в лунном свете, как кусок нефрита.
— Я тебя другое просила, рыбья хвостина! - возмутилась Ён Ми и вспрыгнула на крышу одним движением, ее три хвоста распушились, словно серебристые перья ночной птицы. Черепица под ее ногами не издала ни звука – будто она ступила не по глине, а по поверхности озера.
Внутри двора царила тишина, густая, как похлебка из полыни. Бай Юй прижал ладонь к стене - его кожа слилась с сырой глиной, как вода с водой...
"Глаз карпа"...
Стена под его рукой забилась, словно живое сердце.
- Двое... - его голос был тише шелеста крыльев ночной бабочки. - Их сердца бьются в унисон. Как у близнецов. Странно... здесь полно воды, хотя дождя не было неделю. Жди здесь...
Его пульс замедлился до одного удара в минуту. Теперь он был невидим для духов - прозрачнее утреннего тумана над рекой.
"Может, от него и правда есть толк", - мелькнуло в голове у Ён Ми.
Из трубы донесся детский плач, а где-то внутри скреблось что-то острое по дереву, будто нож вырезал погребальные таблички.
На дверном косяке - свежие царапины, будто кто-то скребся изнутри.
Под порогом рассыпана соль, смешанная с пеплом.
Комната, освещенная трепещущим светом жертвенных свечей, была узкой и низкой, словно гробница, вырытая в толще времени. Стены, покрытые потрескавшейся глиной, шептались шорохом тараканов, бегущих от чего-то невидимого. На полу – рассыпанные зерна риса (подношение духам), а в углу стоял разбитый кувшин с засохшими лепестками хризантем – символом смерти.
Алтарь был вырезан из черного дерева, покрытого трещинами, как кожа старика. На нем – соломенная кукла с привязанными детскими волосами, одетая в лоскуты похоронного одеяния. Рядом – чаша с застывшей кровью и ржавый ритуальный нож.
Мужчина и женщина раскачивались в такт, которого не было – их движения напоминали марионеток, дергаемых за невидимые нити. Их тени на стене корчились, связанные алыми шелковыми нитями, будто души, сплетенные проклятием.
- Мужчина – высокий, но сгорбленный, словно нес невидимую ношу. Его лицо было бледным, как луна за пеленой тумана, а глаза – мутными, как вода в стоячем пруду.
- Женщина – худая, с впалыми щеками, ее губы шептали что-то на древнем наречии Ци, звучавшем, как шелест сухих листьев.
— Ми-ми, тени! – его голос рванулся сквозь воду, словно пузырь воздуха из глубины.
Но было поздно.
Черные воды – не настоящие, а тьма, рожденная злыми духами – хлынули, как река Хуанхэ в сезон разливов, поглощая все вокруг, а перед самым носом лисицы закрылись двери.
Смех утопленников раздавался со всех сторон – то детский хихикающий шепот, то хриплый вой старика.
— Ловил одного, а попалась мне рыба! Не это ли к удаче?!
Голос принадлежал тому самому незнакомцу из таверны. Он возник из ниоткуда, будто выплыл из самой тьмы.
Широкополая шляпа (из сплетенного тростника) скрывала лицо, но под ней мерцали два огонька – как глаза лисицы в ночи.
Его плащ был сшит из лоскутов траурных одеяний, а на поясе висел мешочек с человеческими зубами (оберег или трофеи?).
В руке он держал бамбуковую флейту, но на ней не было дырок – флейта для мертвых.
— Ты думал, карп может уплыть от сети? – прошипел он, и его голос звучал, как скрип утопленника, волочащего цепи по дну реки.
И в этой всё пожирающей мгле, где даже воздух стал густым, как похлёбка из костей, Бай Юй чувствовал.
Не глазами – они были бесполезны, где тьма липла к векам, как смола. Не ушами – их уже заполнил хор утопленников, смешивающийся со скрипом несмазанных тележных колёс (а может, это скрипели кости?).
Он чувствовал кожей, той самой, что когда-то была покрыта карповой чешуёй - душу девочки.
Она ещё не растворилась во мраке – маленькая, дрожащая искорка, затерянная в этом море скорби.
Её плач был тоньше писка летучей мыши, но он резал слух острее, чем ритуальный нож.
Её зов на помощь обжигал, как кипяток, хотя звучал тише, чем падающая на пол рисинка.
«Спас... спаси...»
Не слова – осколки слов, застрявшие в горле, как рыбья кость.
Бай Юй знал – это не призрак. Ещё не призрак.
Её душа держалась за этот мир единственной нитью –
- Страхом перед тем, что ждёт во тьме?
- Любовью к кому-то, кто остался среди живых?
- Или проклятием, вплетённым в те самые алые нити на алтаре?
Он протянул руку – его пальцы, бледные, как лунный свет на дне колодца, коснулись тьмы.
И тьма зашевелилась, как гнилая вода в заброшенном пруду.
Где-то рядом Ён Ми зашипела:
— Если ты сейчас начнёшь спасать каждую плаксю-невидимку – я тебя сама придушу, рыбья тень!
Но её голос дрогнул.
Потому что даже она услышала тот самый детский шёпот, который теперь звучал яснее:
«Они... в колодце... все они в колодце...»
А за спиной у Бай Юя незнакомец в широкополой шляпе медленно поднёс к губам флейту без дырок.
И в тот миг, когда флейта без дырок завыла – тонко, как ветер в пустых черепах, – тень за спиной Ён Ми взвилась.
Она оторвалась от земли, будто чёрный дым от погребального костра, и закружилась в воздухе, повинуясь жутким нотам.
Это была не просто тень – она жила своей жизнью, её движения были слишком плавными, слишком осознанными. Её очертания пульсировали, то растягиваясь, как кожа на барабане, то сжимаясь в плотный клубок, как паук перед прыжком.
Ён Ми ощетинилась.
Её собственные три лисьих хвоста вздыбились, шерсть встала дыбом, как у кошки перед грозой. Когти выдвинулись сами по себе, царапая каменные плиты – искры посыпались, как зёрна проса из разорванного мешка.
— Чёртова дудка! – прошипела она, но её голос потерялся в визгливых нотах.
Тень зашептала – нет, запела – тем же голосом, что и флейта, но слова были узнаваемы:
«Ён Ми... Ён Ми...»
Имя звучало так, как его произносила её мать – та самая, что продала её шаману в голодный год.