Таэн Ривз – Река неупокоенных душ (страница 6)

Ответ пришёл не словами.

По его руке проползло нечто —

- Мокрое, как только что выловленная рыба, брошенная на солнцепёк.

- Шершавое, как кора старого ивы, под которой хоронили самоубийц.

- С когтями, но слишком лёгкое — будто пустотелое, словно высушенный стручок гороха, в котором шевелятся мёртвые жучки.

Пальцы?

Куриные лапки?

Или кости, обтянутые кожей, как барабан перепонкой?

А потом —

Шёпот.

Прямо в ухо, так близко, что губы (если это были губы) коснулись его ушной раковины:

— Тот, кого ты оставил умирать.

И память ударила —

Не как волна.

Как топор, рубящий по стволу бамбука — резко, звонко, с расщепляющимся эхом.

Река.

Ночь.

Крик девочки.

И он...

Ладонь опустилась на его глаза.

- Холодная, как плоский камень на дне зимнего ручья.

- Шершавая, как пемза, которой трут пятки покойникам перед погребением.

- Человеческая — но слишком лёгкая, будто кожа натянута на пустоту.

И тогда —

Свет.

Он никогда не видел света.

Не знал, что он:

- Режет, как туго натянутая шёлковая нить, впивающаяся в веко.

- Обжигает, как пар от котла с боярышником — тот, что варят в домах, где ждут смерти.

- Дрожит, как поверхность рисового вина в чаше, которую несёт дрожащая рука.

Он зажмурился — рефлекторно, как червяк, внезапно вытащенный из тёмной влажной земли на солнце.

Но ладонь не давала закрыться — твёрдая, как крышка гроба, которую придавили камнями.

— Смотри, — прошептал голос.

И он увидел...

Лето.

Жара, густая, как мёд, вылитый на раскалённую медную пластину.

Резкий запах тины, сладковато-гнилая, как кожа лягушки, оставленной умирать в жестяной банке.

Спелый лотос — его аромат странно похож на запах свежей рыбы, разрезанной по хребту.

Он стоит на берегу.

Как?

Он же никогда не стоял здесь.

Но это не важно.

Вода перед ним бурлит, как котёл с ядом, подхватывая маленькое тело в синем платьице — цвета потускневшей керамики, упавшего в грязь.

Её руки — бледные, как луна на рассвете, когда она ещё не решила, тонуть ли в утренней заре.

Её глаза — чёрные, расширенные от ужаса, как дыры, прожжённые раскалённой спицей в шёлковой занавеси.

Он бросается в воду.

Но —

Течение слишком сильное.

Он чувствует как её пальцы скользят по его запястью — холодные, как мокрые зёрна риса, рассыпанные по каменному полу.

Как её крик тонет в плеске волн — не громкий, а тонкий, как звук лопающегося пузыря на воде.

Как вода (она холодная, он не знал, что вода может быть такой холодной) заливается ему в рот — солёная, как слёзы, которые никто не видел.

И потом —

Тишина.

Он не спас её.

Но теперь видит её круглое лицо, как лунный пряник. Последнюю улыбку, такую кривую, как трещина в глазурированной чашке.

Он не просто «увидел».

Он прожил это снова — но теперь с глазами, которые не могли закрыться.

Боль была острой, как игла, воткнутая под ноготь. Но хуже было другое —

Он так и не спас ее. Отвернулся, как считал теперь, позволив пучине поглотить ее.

Второе видение было не менее ярким.

Осень. Поле после битвы.

Ветер гнал пепел – не тот, что остаётся от костра, а серый и тяжёлый, как толчёные кости. Он прилипал к губам, к векам, к ранам – словно земля уже начала забирать своё.

Бай Юй сидел на корточках, прижимая к груди седого мужчину с распоротым животом. Кишки вываливались медленно, как толстые змеи из разорванного мешка. Кровь (её было так много) текла по его пальцам – липкая, как варёный рис, смешанный с мёдом и сажей.

Смерть – она пахла как пустой глиняный кувшин, в котором долго кисло вино.

— Где... мой сын? — хрипел солдат.