Таэн Ривз – Река неупокоенных душ (страница 1)
Таэн Ривз
Река неупокоенных душ
Глава
1046 года до н.э. (эпоха Западная Чжоу)
«Записи о кровавых барабанах, призывающих души»
1046 год до н.э., земли племени Инь
Кровь... Чуждая, густая, как бронза, выплавленная для ритуальных треножников, стекала по его рукам. Он стоял последним среди мертвых. Последним из двадцати, чьи жизни стоили сотен.
Потрепанный штандарт с изображением Чёрной Черепахи упал в грязь. Воин запрокинул голову, подставляя лицо кровавому дождю — словно бросал вызов Шан-ди, Небесному Владыке.
Гнев. Густой, как дым от жертвенных костей, клокотал в его груди.
Месть. Лишь она осталась. Месть за тех, чьи тела лежали вокруг — еще вчера пившие с ним рисовое вино из одного рога.
Он ловил ртом алые капли. Нет, это не дождь милости Небес — это ответ Жёлтых Источников (подземного мира).
Его пальцы впились в собственное лицо — но когти были уже не человеческими.
Кости хрустнули, как бамбуковые дощечки для гаданий. Кровь текла по резным ритуальным шрамам на щеках.
Земля содрогнулась, когда он зарычал — так рычали только жертвенные быки перед ударом бронзового ножа.
Три барабана, обтянутых кожей тигра, стояли перед ним.
Он прокусил запястье (зубы уже напоминали клыки жертвенного тигра). Кровь не капала — текла ровными линиями, как письмена на панцирях черепах:
- (Цзо) — для мёртвых
- (Ю) — для живых
- (Гуй) — для себя
Первый удар звучал, как звон ритуальных колоколов эпохи Ся.
Второй — как стон расчленяемого жертвенного пса.
Барабаны звучат неправильно. У них нет эха, звук глохнет, как в могиле.
Он заплясал, впадая в транс, ударяя в три огромных барабана, обтянутых кожей тигров, принесённых в жертву перед битвой.
Круг из крови и пепла завершён. Теперь барабаны стучали сами:
— Высокие звуки: зов предков из родового храма.
— Низкие: плач женщин у реки Ло.
Вода в лужах начала сворачиваться, как кровь жертвенного быка на раскалённом треножнике. То был знак – духи услышали его.
Над полем пролетела трехногая ворона Шан-ди.
Дождь из алой жижи падал с неба как в пророчестве на лопатке жертвенного оленя из архива Иньсюй:
«В день гуй-юй кровь падёт с неба трижды»
...Барабаны завыли, как раненые звери.
Он бил в них окровавленными колотушками, а дождь из алых нитей плел между ударами паутины имен.
И тогда — Лужи зашевелились.
Не просто вода. Не просто кровь. Лица.
Двадцать лиц, всплывающих из красной жижи:
1. Лу Сянь (его заместитель) — с проломленным черепом (во рту — гадательная кость с пророчеством).
2. Мэн Цзюнь (барабанщик) — с перерезанным горлом (из раны выползают шелковичных черви).
3. Старый Ли (знаменосец) — без глаз (в глазницах — отражение звезды Цань, покровительницы битв).
Они зовут. Не ртами — дрожью кровавой поверхности:
— Один стучал пальцами по крови — ритм "три долгих, два коротких" (сигнал атаки клана Цзян).
- Другой открывает рот — и из него выползают шелковичные черви.
— Третий плевал кровью — капли складывались в письмена на костях.
Воздух наполнился запахом жженой полыни и бронзы.
Тени начали подниматься.
Каждый воин сохранил свои смертные раны:
- Лу Сянь с проломленным черепом - в руке сжимал обломок ритуального сосуда гу.
- Мэн Цзюнь с перерезанным горлом - из раны выползали белые шелковичные черви.
- Старый Ли без глаз - в пустых глазницах мерцал зеленый огонь, как на бронзовых масках из Иньсюя.
С каждым ударом, с каждым виртуозным вмахом руки танцующего на барабанах появлялись имена погибших в битве. С каждым именем поднималась тень.
Демон уже был не здесь. Его телом движет что-то иное. Его тело припадало к земле, словно в мольбе: «освободите их!.. или верните мне» Или кто-то иной, заставлял двигаться все быстрей и быстрей пока последний из погибших не поднялся не начал возвращать свои очертания, словно дух.
Когда двадцатый воин поднялся, земля содрогнулась.
Последние звуки барабанов растворились в сумерках, с неба упал один-единственный зуб - белый, острый, тигриный. Мужчина поднял его, и в этот момент все двадцать теней прошептали одно слово, которого не могло быть:
«Ди-синь...»
Хроники кровавых теней в винной лавке.
260 год до н.э., царство Ци, город Линьцзы
Время: Час Ю (17:00-19:00), 8-й месяц.
Небо пылало, как бронзовый треножник, вынутый из горна - алые полосы заката напоминали предзнаменование на панцире черепахи из храма Тайшань. Последние лучи солнца цеплялись за ветви тутового дерева, посаженного при основании города, пробиваясь сквозь листву, уже тронутую осенним огнём. Они дробились на тысячи искр, рассыпаясь по брусчатке, превращая улочки в зыбкий коридор из света и теней.
Воздух был густым, как бульон из костей — запах опавших листьев, дыма очагов и кисловатого цзю (рисового вина), что проливалось на деревянные скамьи. Люди спешили укрыться за ставнями, будто боялись, что ночь схватит их за пятки. Лишь путники да беспечные гуляки оставались на улице, не чуя, как тени за их спинами становятся длиннее, чем должны.
А в центре этого угасающего мира, будто корабль в бурю, стояла Харчевня «У трёх журавлей» с потрёпанной вывеской - дощечкой из древесины персика, на которой иероглиф 'вино' был выжжен раскалённым стилетом. Низкое, приземистое здание с потемневшими от времени стенами. Её вывеска, некогда ярко-красная, теперь походила на засохший струп, а скрип двери звучал, как старческий кашель.
Внутри царил таинственный мир запахов и теней.
Горьковатый дым очага, где старик-хозяин подогревал чайник. В воздухе висели ноты сожжённой полыни — для очищения, но от чего?
Сладковатая вонь перебродившего вина, смешанная с ароматом тушёной баранины. Лёгкая плесень от мокрых половиц — будто где-то под полом стояла вода, хотя до реки было далеко.
Стук деревянных чашек о столы. Приглушённый смех пьяных торговцев — слишком громкий, будто они боялись тишины. Где-то в углу скрипела старая цитра — одинокий музыкант бренчал на струнах, но если приглядеться, у него не было одного глаза.
У входа: Перевёрнутые бочки из-под вина, на которых восседали молчаливые мужчины в потрёпанных плащах. Их руки, покрытые шрамами и татуировками, сжимали чашки так крепко, будто боялись, что их вырвет ураганом.
В центре: Низкие столики из дуба, покрытые жирными пятнами и царапинами от ножей. На одном из них лежала костистая рыбья голова — её пустые глаза смотрели в потолок. Циновки из тростника, на которых сидели крестьяне и путники. Они ели пельмени с мутным бульоном, не замечая, что начинка шевелится.
У дальней стены: Лаковая скамья для «почётных гостей» — но сегодня там сидел лишь один человек. Его лицо было скрыто тенью широкополой шляпы, а пальцы, обёрнутые шёлковыми лентами, медленно водили по краю чаши. Рядом с ним на полу лежал длинный свёрток, от которого пахло ржавым железом и мокрой кожей.